Палата № 69

Я без греха плагиата могу повторить за Высоцким Владимиром Семёновичем, что жизнь – лучшая в мире книга, где за каждой страницей чья-нибудь судьба. Знаешь, кто такой Высоцкий?

Зуля закивала.

– Это хорошо, – похвалил Санёк. – Так вот, он же писатель, Кривобоков наш, я имею в виду, ему понятно, что самое ценное это искренность. Даже если сюжет где-то поднатянут, чуток доработан фантазией, главное, как видит человек жизнь. Высоцкий видел жизнь честно и его песни – придуманные, но на основе настоящих фактов, от тех настоящих людей, с которыми он общался, потому так искренен его талант.

Ведь человек, умеющий так доходчиво и верно доносить правду жизни до людей, сам по себе есть часть этой правды. Вроде вымысел, а не скажешь, что соврал. Я вот тоже, хоть рылом и не вышел в писатели, чувствую в себе что-то такое, купаюсь в живом мире людей и эмоций. Да и не мог бы я быть писателем, существовать в этом костюмно-галстучном гламуре, быть почётным членом чего-то там, раскланиваться с общепризнанными светилами, которые, по сути, просто бездари. Да, они в отличие от меня пишут без грамматических, смысловых и речевых ошибок, имеют по три высших образования и статусы, подтвержденные киваниями таких же прохиндеев. И где истинные таланты не имеют голоса. Художники вообще чаще всего отрешённые от жизни люди. Один рисовальщик насмешил меня тем, что глядя на мои мышцы, задумчиво так сказал сестре: «Чем вы его кормите? Он же, наверное, в день килограмма три мяса съедает!» Как про большую собаку. Мне кажется, художник даже от вида обнажённой женщины не возбудится, будет любоваться на её формы высоко эстетичным образом. От их мира пахнет музейной пылью, веет космическим холодом. Если закрыть глаза в зале с дюжиной художников, то чётко ощутишь, что зал пуст. Вот в тренажерном зале наоборот, даже от пары спортсменов покажется, что их в пять раз больше!

Зуля одобрительно заулыбалась. Кривобоков тоже, казалось, слушал, затаив дыхание. Рассказчика понесло.

– Ох, я как-то картину наблюдал в тренажёрке, чуть не умер! Один чудик, тощий как кенийский бегун, никак не мог собрать себе гантелю три кг.

Одну собрал, а другую не мог, блинчики по полтора кг не так уж часто валяются под рукой. У стенки огромный Кинг-Конг жал ногами кверху платформу на тренажере, ноги у него – девяносто см точно в объёме, веса полтонны – всё, что было на станке, не первый подход, еле жмёт уже, ноги фиолетовые, вены вылезли, галифе трясутся мелкой дрожью.