Область темная

Так и сидел возле дортуара, перебирал чётки, молился: «Господи, вразуми!!! Как поступить: по совести или по-братски?!» Ответа не было.

Скрипнула дверь. В коридор, протирая глаза, вышел из соседней спальни здоровяк Сучков.

– Воскресенский, чёрт! Напугал. Подумал, привидение завелось. Чего не спишь?

– Да так, не спится.

– Ну, ладно, – поскрёб в затылке. – Дело твоё. Схожу до ветру.

Томительно ползут минуты, складываясь в часы. За окнами спален уже сереет, когда Пётр, не раздеваясь, валится на кровать.

Мгновение пролетело, а уже теребят, уши крутят.

– Вставай, Воскресенский! К службе пора.

Вот и гулкая пустота семинарского храма. На распевке отец Онуфрий особенно зол, подзатыльники так и сыплются на стриженые затылки.

– Вам, дьяволята, в аду грешников мучить завыванием, а не в храме Божьем петь! А ну, пробудились! Басы подналегли – совсем не слышно.

На «блаженствах» просыпаются братчики: тенора уносятся «горе», дышат живостью альты и басы подналегают, да так, что морщится канонарх и только кулаком пудовым грозит: «Не переберите!»

Служба неторопливо нарастает, готовясь достичь крещендо на анафоре.

Читают Апостол. Могучий бас протодьякона Сергия заставляет встрепенуться старушек, дремлющих по углам храма. Время Евангелия. Подрёвывая на переходах от строки к строке, чередной священник читает зачало из Евангелия от Матфея: «Не судите, да не судими будете: имже бо судом судите, судят вам. И в нюже меру мерите, возмерится вам. Что же видеши сучец, иже во оце брата твоего, бервна же, еже есть во оце твоем, не чуеши?» Грозные слова эти поразили Петра так, как если бы он на бегу врезался в преграду. «Не мне ли сам Спаситель даёт прямое указание? Кто я таков, чтобы судить брата моего? Дано ли мне право решать: кто прав, кто виноват?».

За окнами дотлевает короткий мартовский день, когда в учебную комнату, где роем гудят «философы» – кто готовится к урокам, кто чинит бельишко, а кто и в карты режется, врывается запыхавшийся паренёк из младшего класса.

– Воскресенский, к отцу ректору!

«Господи, дай сил сдержать обещание!» Шаги гремят бесконечным коридором, эхо бьётся в мышиного цвета стены.

Возле кабинета юноша крестится и шепчет: «Богородице Дево, радуйся!»

– Ну, заходи, брат! Воскресенский? Пётр? – Мягок следователь на вид и добродушен, только глаза выдают сыщика – колючие дырочки на полном личике постаревшего херувима сверлят собеседника, изучают.