Цветок боли

Лизета, в отличие от меня, была всегда слишком шустрая, слишком шумная, активная и вообще непоседа. Я же очень стеснялась так себя вести: громко смеяться, нестись по саду, когда это видят взрослые, или пуститься в пляс прямо на глазах у всех. Вот за такую жизнерадостность я и любила Лиз. Конечно, со временем ей удалось и меня немного растормошить, и постепенно я тоже стала смеяться, бегать с ней по саду наперегонки или пускаться в пляс в большом зале замка.

Лиз всегда была для меня тем огоньком, к которому так хотелось прикоснуться и почерпнуть его тепла и света.

Вот именно поэтому все это время я не ездила к ней. Как я могла после всего, что делает со мной мой муж, взглянуть в глаза Лиз. Ведь она же все сразу поймет, почувствует. Ее дар магии был сильнее моего, а значит, мне не удастся спрятать от нее мою боль внутри себя. Но это было тогда, а сейчас, с зияющей пустотой внутри, я так хотела увидеть ее, понимая, что только она сможет дать мне силы жить дальше.

Замок родителей Лиз был в достаточном отдалении от замка моего мужа.

Этот долгий путь в несколько часов я проделала в трясущейся карете, сто раз прокручивая в уме разговор с ней. Я не хотела выливать на нее всю мою боль. Зачем ей это? Но в тоже время мне нужен был от нее совет, как мне жить дальше. Или не совет? Наверное, просто дружеское участие в моей судьбе.

Приготовив весь диалог разговора с ней, я вышла из кареты.

Слуги заранее сообщили Лиз о приближении к замку чей-то кареты, и поэтому она стояла внизу ступенек и ждала.

Мне даже показалось, что она ждала меня.

Дверки кареты открылись, и Лиз, на секунду замерев, бросилась мне навстречу.

Какая же она была красивая. Ее прямые и черные, как вороново крыло, волосы перехватывала лишь голубая лента в тон ее таких же ярких голубых глаз. Она была выше меня, и в ее фигуре уже проявлялись очертания женских форм. Я завидовала ее красоте и восхищалась ей.

– Злата! – кричала Лиз, подбегая ко мне.

Мы обнялись, и я ощутила, что меня накрывает вся та боль, сдерживаемая во мне. И от тепла объятий, от голоса Лиз, от искренней радости в ее глазах плотина, сдерживаемая внутри меня, прорывалась, и я зарыдала, уткнувшись лицом в ее платье.

Лиз не растерялась. Она почувствовала мою боль, но здесь, при всех, не стала о чем-либо меня спрашивать. Сказав, что это слезы радости от встречи двух подруг, она повела меня к себе в комнату.