О чем мы солгали

Потому что раздражены или потому что другой ребенок обидел их, или просто потому что хотят получить игрушку. Но не преднамеренно, не ради удовольствия, в отличие от Ханны. Я следила за ней подобно соколу и видела, как Ханна делала это, замечала выражение ее глаз, когда она быстро оглядывалась по сторонам, прежде чем ущипнуть или шлепнуть. Реакция на боль служила для нее стимулом. И мне это было известно. Я сама все видела.

Мы отвели ее к врачу, настояв на визите к детскому психологу – отправились втроем в Питерборо на встречу с мужчиной в красном джемпере по имени Нил, с искренней улыбкой и мягким голосом.

И хотя он делал все возможное, предлагая Ханне нарисовать ее чувства или рассказать какую-нибудь историю при помощи кукол, она категорично отказывалась. «Нет, – говорила она, отшвыривая карандаши и игрушки. – Не хочу».

– Послушайте, – сказал Нил после того, как секретарь увела Ханну в другую комнату. – Она очень маленькая. Дети иногда устраивают сцены. Весьма вероятно, она не осознавала, что может серьезно вас поранить.

 – Он помолчал, с сочувствием глядя мне в глаза. – Вы отмечали отсутствие в ней привязанности, отсутствие… эмоциональной отдачи. Дети изредка копируют поведенческую модель своих родителей. Маме или папе полезно помнить в этой ситуации, что они – взрослые люди, и что ребенок не обязан удовлетворять их эмоциональные потребности.

Он сказал все это самым доброжелательным тоном, очень деликатно, но я мгновенно пришла в ярость:

– Я нянчусь с этим ребенком дни напролет, – прошипела я, игнорируя успокаивающее прикосновение Дага к моей руке.

 – Я бесконечно общаюсь с ней, играю, целую, люблю ее и не прекращаю говорить ей, какая она особенная. И я вовсе не жду от своей трехлетней дочери, что она будет «удовлетворять мои эмоциональные потребности». Вы считаете меня идиоткой?

Но он заронил зерно сомнения, намек был очевиден. С какого бока ни посмотри – виновата я. Глубоко в душе я, конечно, волновалась, что Нил прав: мне чего-то не хватало, из-за меня произошло то, что произошло, что бы это ни было.

Мы ушли из кабинета психолога и никогда больше к нему не возвращались.

В тот самый день, когда она убила Луси, я стояла и смотрела на свою пятилетнюю дочь сквозь открытую дверь в ее комнату и последняя надежда на то, что я ошибалась, что Ханна выправится, что где-то внутри она нормальный, здоровый ребенок, испарилась. Я прошла через комнату и взяла ее за руку. «Пойдем со мной», – сказала я и повела в мою спальню.