Адам и Ева

Я сказал, возвратившись к Еве:

– В овраге нет цветов.

Из пальцев моих сочилась кровь. Она смыла ее концами своих губ и промолвила потом с диким и нежным смехом.

– Самый прекрасный цветок расцвел из твоей любви.

Это было лишь милым иносказаньем: я понял, что она меня хотела испытать. Ее забавляло оплетать меня легкими цепями своей наивной тирании. Я вошел в чащу куста, – и она была шиповник. И обменяла свои розовые лепестки на каплю крови похитителя. Так испытывают себя два объятые любовью сердца, как косули на лужайке.

Я шел по высокому, старому лесу с трепетавшим телом Евы в руках. И я положил ее на мох. Она сказала мне:

– Скажи, я красива?

Ее одежды медленно соскользнули, и она была безгрешно нага под градом моих поцелуев. Листва серебристым трепетаньем овевала ее плечи. Туника с узорами зубчатых лепестков и плетеньем ветвей словно развевалась от ее движений. И лес любовно обвивал кольцами и ожерельями ее стройный стан молодой березки.

В застывшем восторге глядел я на этот цветок земли среди прозрачного воздуха.

Я был, как слепец, вошедший в храм, и внезапно отверзший очи, озаренный вышним чудом.

Каждая крупинка твоего румяного тела, моя милая Ева, есть – красота, каждый сосок шелковой ткани твоей плоти – есть как бы семя человечества в отражении вечности, где таятся зародыши вселенной. Ты стояла там под сводом деревьев с твоим нагим, как цвет меда, станом, а я глядел на тень холмов и впадин твоего тела, струившуюся, словно дождь тончайшего песка, словно воздушные потоки лазурного пепла.

В ясной эмали твоих лучезарных очей отражался зеленый ветер леса. Я не смел от детского страха бесконечно ощущать чуть видимое волненье белоснежного трепета твоей утробы, румяное вздрагивание твоего существа, словно это было лишь одним чудесным виденьем. Моя рука, как прежде, на мгновение застыла в воздухе, кидая маленькую бледную тень на твою колебавшуюся грудь. И я промолвил тебе:

– Видишь, моя рука простерлась над глубиной твоего существа, как будто я держу в ней звучные удары твоего сердца.

Может быть, ты чувствуешь, что она, как тяжелое и легкое бремя тени, все сильнее окутывает твою дорогую и лучезарную душу.

Она смеялась:

– Твои уста, как нужные удары, опускаются на мои поднявшиеся перси.

Я закидал ее ласками моей дикой, нежной любви. Я любил ее с яростным пылом властелина, с девственным и набожным волнением. Она познала воспаленный гнев жеребца и ласку наивного ягненка.