Все лгут

Слов не осталось. Они покинули меня в тот миг, когда Самира увели через нашу дверь. Внутри меня, пытаясь вырваться, метался крик, но когда я открывала рот, раздавалось лишь тихое бессильное поскуливание.

Гуннар тоже взял себе стул, сел рядом и вытащил маленький диктофон.

– Мария, – начал он.

Потом дал мне время собраться, насколько я могла, чтобы взглянуть ему в глаза. Тогда он снова накрыл своей ладонью мою руку. Она была теплой и тяжелой.

– Не представляю, через что вам сейчас приходится пройти, но верю, что вы тоже желаете найти истину.

Самира обвиняют в тяжком преступлении, так что если вам известно что-нибудь, что может оказать влияние на ход следствия, будет лучше для всех, если вы прямо сейчас расскажете об этом. Укрывательство преступника карается законом. Ради себя и Винсента вы должны быть с нами честны.

И он нажал на кнопку записи.

Я протянула руку за одной из салфеток с гномиками, которые лежали на столе, и высморкалась.

– Но мне нечего рассказать, – простонала я.

 – Он бы никогда, никогда в жизни не смог навредить Ясмин.

– Как вы можете охарактеризовать отношение Самира к женщинам? – спросила Анн-Бритт.

– Отношение к женщинам? А это здесь при чем?

– Что Самир думает о женщинах в профессиональной сфере? Или о женщинах, вступающих в отношения вне брака?

– Он… Простите, но это абсурд.

– Отвечайте на вопрос, – отрезала Анн-Бритт, открыв блокнот и щелкнув авторучкой.

– Он справедливый, современный… Боже мой, он же буквально… богемный человек! Любит петь, смотреть интеллектуальное кино.

Он голосовал бы за левых, если бы имел возможность. Да он больший феминист, чем я! Не знаю, что вы там думаете, но…

– Мы ничего не думаем, – сказала Анн-Бритт, делая быстрые пометки. – А как он относится к религии?

– К религии?

– Он верующий? Он ведь мусульманин?

Я уставилась на нее, постепенно соображая, куда она клонит. Той осенью я, как и остальные жители Швеции, читала в газетах о юной курдской девушке, Пеле Атросхи, убитой собственным отцом и его братьями во время путешествия в Ирак из-за того, что они не могли принять стиль ее жизни.

Это назвали убийством чести, и сама мысль о том, что родитель может убить собственного ребенка, вызывала у меня мурашки по телу.

– Нет, – ответила я. – Нет. Вы все переворачиваете с ног на голову. Самир совершенно не религиозен.

– Он ведь вырос в марокканской семье? – уточнила Анн-Бритт.

– Он вырос во Франции! – закричала я.