Проникая в мрак

– Спасибо, – коротко ответил я, хотя и знал, что учитель не любит слышать сентиментальных слов. Мы молча продолжили чаепитие под журавлиное пение.

Тот день действительно был дождливым, холодным, мрачным, как и мое настроение. Ёна ушла, оставила ключи на комоде. На том же самом месте лежало мое заключение об отставке из полиции.

Вроде там было так написано, я не видел.

Слухи о знаменитом мастере боевых искусств оказались правдивы. После гибели двоих сыновей они с женой переехали в маленькую деревушку, что лежала у подножия горы, перед этим оборвав прямые связи с реальным миром.

Сельскохозяйственное угодье стало их основным занятием и заработком, но, возможно, все поменялось, когда у порога появился я. Притягивает ли одно горе другое? Не знаю, но я был безумно рад согреться в их доме, перед этим споткнувшись несколько раз об острые выступы в полу.

Вынырнув из воспоминаний, я спросил:

– Когда можно прийти снова?

– Здесь тебе что, медом намазано? – громко засмеялся он, откидываясь на мягкое кресло.

Я улыбнулся в ответ в надежде, что моя улыбка покажется доброй и непринужденной, как когда-то говорила Ёна. Но тут его голос посерьезнел, стал ровным и не прерывистым. – Четыре года, долгий срок. Я не могу назвать тебя своим сыном, да и другом тоже. Но ключи от своего дома я бы на хранение точно тебе оставил.

Звук железа привлек мое внимание.

– Ключ от ханока[5 - Ханок – традиционный корейский дом.] здесь, приходи когда хочешь.

Рассеянными движениями я нащупал его, и не с первого раза.

Это была новая проверка. Отвратительная. Мне не нравилось положение собаки-ищейки, которой дали задание разыскать и принести. В этом я был слаб. Иногда это все равно, что искать иголку в стоге сена, хоть этот стол не превышал размера двух стоп.

– Слышал, того полоумного приговорили к казни. Первый смертельный приговор с 1997 года. По словам его жены, он долгие годы страдал от необъяснимых головных болей, бессонницы и бредовых идей. Стало известно, что он действительно проходил лечение в психиатрической больнице.

– Да, – коротко ответил я на неприятное напоминание. Первые дни после происшествия были как в тумане. Я не различал ни дня, ни ночи, а потом просто наступила ночь. Зрячий не поймет слепого, потому что мы не видим ночь или что-то темное, мы видим – ничего, или лучше сказать, – ничто.

– Правда, он умер еще до вступления приговора в силу. Пусть он и не получил то, что заслужил по-настоящему, но безопасность в метро улучшили во сто крат.