Выбор Зигмунда

«Человек, хвастающийся тем, что никогда не изменяет свое мнение, – это путник, который заставляет себя всегда идти по прямой, это кретин, который верит в свою неспособность ошибаться». Это гениально. Ведь человек и сам состоит из изгибов и извилин, пятен света и пятен тени. Все меняется и движется, эмоции бурлят в душе, как лава в жерле вулкана, и человек с застывшими взглядами и идеями, если предположить, что они у него есть, – не что иное, как копченая треска.

Довольный этим удачным сравнением, которое он сразу же записал на книге, Фрейд с удовольствием затянулся сигарой «Рейна Кубана», сладковатый запах которой соответствовал этому утру – уже солнечному, но не слишком жаркому: жару смягчал легкий ветерок, который дул в его комнате по милости двух открытых окон.

В прошлом месяце, читая лекцию в университете, он упомянул о трудностях, с которыми столкнулся при разработке своей теории психоанализа, и о трудном пути среди опровержений и подтверждений, идя по которому, он всегда искал научную истину. Один студент прервал его провокационным вопросом: «Не считаете ли вы, что все ответы и решения уже есть в Библии?» Он тогда ответил, что определенность – это рай для дураков, чем развеселил всю аудиторию, а потом продолжил лекцию.

И практически ту же самую идею высказал Гёте. Как жаль, что Гёте родился за сто лет до него!

На лице Фрейда появилось довольное выражение, и оно еще не исчезло, когда вошла Мария, чтобы убраться в комнате.

– У вас хорошее настроение, доктор. Когда человек встает рано, то, даже если он работает, день кажется ему праздником.

– Добрый день, Мария! Спасибо за прекрасный завтрак.

– Для меня было удовольствием готовить его, доктор. Наконец-то я могу приготовить что-то нормальное. Здесь пахнет только манной крупой. Хорошая еда делает жизнь радостнее, а людей добрее. Но я, может быть, мешаю вам своей болтовней?

Зигмунд Фрейд снял очки. Он, в сущности, не привык слышать говорящую женщину, если не считать многочисленных пациенток. Его жена Марта, к счастью, не была разговорчивой, а с сестрами он уже давно порвал все отношения.

С дочерями он, возможно, когда-нибудь станет говорить, но только когда они достаточно вырастут и выучат столько всего, что смогут беседовать с ним как равные. А вот со свояченицей Минной он был не прочь поговорить, но это было до того, как он стал с ней близок. После этого любовный пыл мешал им обоим разговаривать, а удовлетворив свою страсть, они часто молчали из-за какого-то неясного смущения.