Наш малыш соединит нас

Однако против фактов не попрёшь, и Станиславский заведомо проигрывает в этой борьбе. Верю. Моя мама и отчим, которые хотели отложить свадьбу из-за травмы Дани и не смогли вылететь в Москву, когда он попал в больницу.

Они не смогли остаться, когда нам сообщили страшную новость…

Когда мир перед глазами рушится постепенно, ты морально готов принять это. Тебе посылают информацию определенными кусками, фрагментами, проблемы решаются по мере их поступления. Но когда с глаз резко срывают розовые очки и разбивают их о мокрый после проливного осеннего дождя асфальт, ты теряешься.

Внезапность, неизвестность и неготовность принять мир таким, каким он является, очень пугает.

Меня пугает.

– Они не просто так оставили тебя, – тихо начинает Даня. – Ты была лишней на их празднике.

– А ты?

– А я неудачно сыграл матч, – горько усмехается он.

Мне больно смотреть на него – уязвимого и раненного. На грусть в болотно-серых глазах, на ногу, прикрытую одеялом. Знаю, что там стоит железная штука, фиксирующая кости.

Он не заслужил такой участи, как бы я ни относилась к его существованию. Никто не заслужил.

– Вы выиграли, Дан.

Вчера впервые ввела в поиске запрос о футболе. Никогда не интересовалась им, пока не узнала, что «братик» в больнице.

– Можешь не поздравлять, я проиграл. Мы оба проиграли.

Он прав. Он снова прав.

Стараюсь не спрашивать себя, почему родители поступили так жестоко по отношению к нам, не пытаюсь анализировать, защитить, оправдать. Если Григория Викторовича я знаю чуть больше месяца, то маму – всю жизнь.

За что?

– Знаешь, о чем я думал на матче? О радости, если на трибунах увижу отца, – внезапно говорит Даня, взглянув на меня магическими глазами. Сейчас они не кажутся размытым пятном, я представляю, что они больше зеленые, нежели серые. Он не злится, не свирепеет, не желает избавиться от меня. Почему? Трудный вопрос. – Он никогда не поддерживал меня, не приходил ни на один матч, в отличие от мамы.

– Где твоя мама?

Внезапно между нами повисает тишина.

Не понимаю, почему она возникает. Дан просто не отвечает, а я не смею прервать его мысли: он думает, как ответить. Мне трудно смотреть на белые стены и белое постельное белье, трудно подсаживаться к кровати, когда он жестом просит подвинуться ближе. Но я выдерживаю давление на глаза, когда всматриваюсь в его. Внимательнее, чем раньше. Вижу их лучше, четче, но не настолько, чтобы полностью уловить тоску в промокшей зелени его взгляда.

– На Троекуровском кладбище.