Последние часы. Книга III. Терновая цепь

* * *

В тот вечер Корделия надела алое бархатное платье, накидку, отороченную мехом, и шелковые перчатки до локтей и, усевшись в фиакр рядом с Мэтью, отправилась на Монмартр. Вскоре карета выехала на рю де ла Пэ, за окном мелькали ярко освещенные витрины магазинов, похожие на ряды золотых прямоугольников среди непроницаемого мрака.

Мэтью облачился в алый бархатный жилет и гетры в тон наряду Корделии, и, когда они проезжали под фонарями, казалось, что его грудь залита кровью. Перчатки у него были черные, и его глаза тоже казались черными, когда он разглядывал ее в темноте кареты.

– Здесь полно других кабаре, можем пойти в любое, – предложил он, когда карета со стуком проезжала мимо церкви Святой Троицы с огромным окном-розой. – Например, Rat Mort…

Корделия заставила себя улыбнуться.

– «Дохлая крыса»?

– Совершенно верно. Свое название это заведение получило от крысы, появление которой возмутило клиентов. Крыса была умерщвлена, а ее чучело выставлено в зале. – Он ухмыльнулся.

 – Народ ломится туда, чтобы поесть омаров в четыре утра.

– Мы тоже обязательно туда заглянем – но после L’Enfer. – Она высоко подняла голову. – Я твердо решила, Мэтью.

– Я понимаю, – бесстрастно произнес он. – У каждого из нас есть родственник или друг, с которым мы хотели бы поговорить, любой ценой. Некоторых отняла у нас смерть, некоторых – их нежелание выслушать нас или наше молчание.

Повинуясь импульсу, она схватила его за руку, переплела пальцы. Черные перчатки резко контрастировали с алыми.

Черный и красный, как фигуры на шахматной доске. Корделия прошептала:

– Мэтью. После возвращения в Лондон – а ведь в один прекрасный день нам придется вернуться туда – ты обязан поговорить с родителями. Они простят тебя. Это же твои родные отец и мать.

Его глаза стали совсем черными. Он усмехнулся:

– А ты простила своего родного отца?

Эти слова причинили ей боль.

– При жизни он никогда не просил меня о прощении, – сказала она. – Возможно, если бы он… да, возможно, именно эти слова я хочу услышать, именно поэтому я хотела бы поговорить с ним еще раз.

Мне очень жаль, но я до сих пор не могу простить его. Горечь и обида – тяжкое бремя.

Он сжал ее руку.

А мне очень жаль, что я не могу взять на себя хотя бы часть твоего бремени.

– У тебя достаточно своих горестей.

В этот момент карета остановилась у кабаре. Из разверстой пасти демона лился свет. Корделия ответила на пожатие и убрала руку. Они приехали.