Последние часы. Книга II. Железная цепь

Без непринужденного светского разговора танец вдруг показался Корделии более интимным, чем прежде. Она, не глядя, угадывала движения своего партнера, чувствовала тепло его руки, прикосновение холодного металла его печатки. Кольца, которое подарил ему Джеймс.

Ей доводилось прежде видеть, как танцуют влюбленные пары: в полном молчании они пожирали друг друга глазами, пользуясь редкой возможностью под благовидным предлогом побыть рядом, прикоснуться друг к другу. Нет, конечно, между ней и Мэтью не могло быть ничего подобного: ее фраза всего лишь смутила его, только и всего.

Он стоил тысячи таких, как Чарльз.

Музыка смолкла. Танцующие расходились, Мэтью и Корделия опустили руки.

– Увы, – произнес он знакомым легкомысленным тоном, – боюсь, мне придется отвести тебя обратно к нашим злоязычным дамам. Я бы пригласил тебя на следующий танец, но ты же знаешь, что холостым мужчинам не очень прилично танцевать несколько раз подряд с замужними женщинами.

Корделия усмехнулась.

– Ничего страшного. Ты на целых десять минут избавил меня от их глупой болтовни. Мне уже от отчаяния хотелось зарыться лицом в блюдо с заварным кремом.

– Это была бы напрасная трата крема, – произнес знакомый голос, и Корделия, вздрогнув, увидела рядом Джеймса. В золотом свете множества свечей глаза его горели каким-то странным огнем.

– Неужели ты наконец вырвался из когтей родителей? – произнес Мэтью слегка неприязненным тоном. В следующий миг на губах его появилась обычная лукавая ухмылка, и Корделия решила, будто ей просто показалось. – Слышал насчет Чарльза?

Джеймс беззвучно присвистнул.

– Да уж. По этому поводу я мог бы много чего сказать, но сейчас… – Он повернулся к Корделии. – Миссис Эрондейл, могу ли я попросить вас пройтись со мной в первом туре вальса?

Корделия смотрела на него, широко раскрыв глаза.

– Но мужьям нельзя… то есть обычно мужья не танцуют с женами.

– А этот муж танцует, – ответил Джеймс и увлек ее прочь.

Грейс,

1896

Джесс умирал долго и мучительно. Агония началась посреди ночи, и Грейс, ворвавшись в комнату брата, увидела жуткое зрелище: он метался среди окровавленных простыней и кричал, кричал, точнее, издавал какой-то дикий, звериный вой, выражавший невыносимое страдание. Грейс криками звала мать.