Последние часы. Книга II. Железная цепь

 – Корделия проворно протянула руку к доске и сделала ход, который планировала почти с самого начала, классический эполетный мат. – Итак, король мертв. Другими словами, шах и мат.

Джеймс втянул воздух сквозь зубы, чертыхнулся и улыбнулся.

Корделия позволила себе искренне рассмеяться – ей так редко приходилось смеяться от души, забыв обо всех тяготах жизни, что ее лицо совершенно преобразилось.

– Отлично, превосходно, Маргаритка. Ты меня отвлекла, а я поддался на твою уловку.

– А теперь ты пытаешься меня отвлечь, – сказала она, с притворной скромностью складывая руки на коленях.

– Вот как? – Он оглядел ее с головы до ног. – От чего же?

– Я выиграла. Ты обязан откровенно ответить мне на вопрос.

Услышав это, Джеймс сел прямо и отбросил назад волосы, упавшие на глаза.

– Что ж, говори, – произнес он. – Спрашивай, что тебе угодно.

– Алистер, – быстро сказала она. – Я… я хочу знать, почему вы все так ненавидите его.

Выражение лица Джеймса не изменилось, но он испустил долгий, тяжелый вздох.

– Ты ошибаешься, не все ненавидят его, – наконец заговорил он. – Но Мэтью и Томас его очень не любят. Когда мы учились в школе, Алистер был к нам… относился к нам… плохо. Думаю, тебе об этом известно. Также он распространял гадкие слухи насчет Гидеона и Шарлотты. Не он придумал эту мерзость, но он это повторял. Отвратительные слухи причинили сильную боль и Мэтью, и Томасу, поэтому они не собираются прощать твоего брата.

– О, – тихо произнесла Корделия. – Но Алистер… он ведь извинился перед ними? За это, и за все… за все, что было в Академии?

«Как же так, Алистер».

– Справедливости ради скажу, что Мэтью и Томас не дали ему такой возможности, – ответил Джеймс. – Он был не единственным, кто издевался надо мной, над нами, но… сначала мы считали, что он… другой, и поэтому, я думаю, разочарование было сильнее. Прости, Маргаритка. Мне хотелось бы, чтобы ответ на твой вопрос был не таким… грустным.

– А я рада, что ты сказал мне правду. Алистер… он всегда был самому себе злейшим врагом, он уже много лет твердо намерен разрушить свою жизнь.

– Его жизнь не разрушена, – возразил Джеймс. – Знаешь, я верю в прощение. В милосердие. В то, что даже самые дурные поступки можно искупить. – Он поднялся. – Я провожу тебя наверх. Мне кажется, ты устала не меньше, чем я.

Наверх. Вот оно. Корделия снова почувствовала прежнее смятение и растерянность, поднимаясь за Джеймсом по лестнице – предположительно, в их спальню.