Убожественная

Лифт по-прежнему не работал.

Интерлюдия

Серебро мокрых листьев на льдистом паркете асфальта.

Светляки фонарей не манят, но столбят все пути.

Обелиски бутылок пустых под ногами у скальда.

Возвращаюсь домой.

Словно дождь, что идет, но не может дойти.

Ибо некуда.

Ибо во тьме за плечами —

Не дворец и не крепость, а старый потертый рюкзак.

Короли все пропили и снулыми смотрят бомжами,

Но и в белой горячке не вспомнят, как рыцарский зал

Истекал слезным воском свечей, и я пел перед ними.

Плач и смех пробуждая дрожанием бронзовых струн.

Их мечты, и сердца, и сокровища были моими.

Хотя я – лишь бродячий поэт, а не ловкий колдун.

Я всегда уходил до рассвета.

Иные манили

Цитадели трактиров и замков, твердыни сердец

Королев и крестьянок. Они так похоже молили:

«Пусть герой победит, а злодею наступит конец!».

И гордыня владык, и презрение простолюдинов

Танцевали в объятиях сказки под тихий напев.

И, усталой рукой их привычные маски отринув,

Видел дом свой я в подлинных ликах и старцев, и дев.

А теперь где мой дом?

Я бреду от метро до подъезда.

Меня встретят не эльфы, а крысы и запах мочи.

В мире мертвых легенд пусть недолгий, но все-таки крестный,

Путь дождя,

Что печально по декам стучит

Моей лютни,

Разбитой на дальних дорогах.

Может в драке, а может, и в битве… Промчались века,

Как аккорды по струнам – то весело, то слишком строго…

Так куда и зачем мне спешить, если эта рука

Никогда не сжимала до хруста, до боли в костяшках

Ни эфес, ни кулак, ни даже изогнутый гриф.

И, рифмуя пустые слова на обрывках бумажных,

За ночной Интернет на неделю вперед заплатив,

Соберет мои песни былые, как бусы —

На леску

Суеты, эпатажа, безверия, душной тоски.

Как мне больно на дыбе твоей, ох, хозяйка, как тесно!

Пощади, мой несчастный палач, не губи, отпусти!

Медяки мокрых листьев беззвучно ложатся под ноги…

Черным кружевом ветви обшили небесный манжет…

Чашка крепкого чая, ошпарив, прогонит тревоги.

Ну а завтра? А завтра, мой скальд, ты придумаешь новый сюжет…

День шестой

Видеть Ритку в таком гневе мне, признаться, еще не доводилось. Беспомощно шевеля губами, я пыталась воткнуть хоть словечко в ее сердитый монолог. Тщетно. Она фиоритурила во всю Ивановскую, не давая мне пискнуть. И что ее так взбесило? Чего так орать-то? Подумаешь, заблудились.