Золотой Ипподром

В общем смотри, Лизи, соперница у тебя ого-го какая!

– Ничего, зато у меня есть… – Елизавета взяла со стула сумочку, вытащила оттуда две карточки цвета морской волны, на которых золотисто блеснуло изображение четверки коней, запряженных в колесницу, и помахала перед носом брата. – Два билета, тебе и мне, на все заезды!

– Ничего себе! Откуда?!

– Василь подарил! И сказал, чтоб я за него болела! Ну что, съел? А ты говоришь – принцесса!

– Н-ну… Что ж, неплохо, признаю! Но смотри, этот забег только начинается, повернуться по-всякому может…

– Ничего, вот и поглядим, чья возьмет!

* * *

Стоя в освещенной голубоватым светом крипте перед большой мозаичной иконой Богородицы «Живоносный Источник», Благодарья смотрела на золотых рыбок, медленно плавающих по мраморному бассейну, и размышляла.

Со дня прилета в Константинополь она вообще только и делала, что удивлялась и размышляла, размышляла и удивлялась. Здесь все настолько отличалось от той жизни, к которой она привыкла на родине, что если б ей до приезда сюда кто-нибудь рассказал о подобном, она бы приняла это за фантастику.

Чудеса начались уже в аэропорту, где ее встретила улыбчивая рыжеволосая девушка, одетая по-светски, хоть и в длинной юбке, к тому же без платка на голове и коротко подстриженная. Благодарья оторопела, когда она представилась послушницей Иларией, «а лучше просто Лари». За рулем автомобиля, куда погрузили саму гостью и ее нехитрый багаж, сидела сероглазая худенькая монашка, которая тоже радостно заулыбалась ей, представилась Амфилохией, спросила, как прошел полет, удивилась:

– Какое имя у вас… интересное.

 – Она наверняка подумала: «странное». – А можно мы будем звать вас просто Дарьей? или Дари?

– Дари, Дари! – Илария захлопала в ладоши. – Этак удобней и веселей! Матушка Фило всегда хорошо имена сокращает! Ты будешь Дари, а я Лари, вот как здорово!

– А нас не перепутают? – Благодарья несмело улыбнулась, с непривычки медленно выговаривая греческие слова.

– Не-е, я же рыжая! – Илария рассмеялась. – А если и перепутают, так это еще веселее!

Вот что сразу поражало: здесь веселость совершенно не считалась чем-то греховным, неподобающим монаху – все выглядели радостными, приветливыми, шутили, в том числе сама игуменья мать Феофано, не было ни нарочитой чопорности, ни постоянно опущенных глаз, ни постных лиц.