Преданные богам(и)

А потом сквозь музыку и смех с главной площади донесся медвежий рев. А следом крики и вой. По позвоночнику у Червы поползли ледяные мурашки, вороша волосы на темени, когда в распахнутые ворота крепостной стены с выселок вломилась обезумевшая толпа. Снося все на своем пути, как горная лавина.

– Бей в колокол, циркач! – во всю мощь легких завопила Черва, вскакивая в стойку и вскидывая лук. – Бей в колокол!

Ганька метнулся к звоннице на перекрестке, как ошпаренный. Он не понял, с чего опричница вдруг так страшно заорала, но в глазах у нее плескался такой животный ужас, что он нечаянно и сам заскулил.

Воздух пронзил надрывный вопль колокола.

– Пожар! – возопил Ганька первое, что пришло в голову, с остервенением дергая за веревку. – Бейте в колокола, люди добрые, бейте в колокола! Пожар!

Музыка с визгом оборвалась. Одной звоннице вторила другая, третья и над столицей взвился тревожный бой колоколов. Смех стих. И стали слышны крики.

– Прочь с дороги, Могильник! – рявкнула Черва. – Убирайся! Идет толпа!

Геройствовать волкодав не стал и одним прыжком присоединился к Черве.

– От чего они бегут?! – вытаращился на людской вал Ганька, невесть как успевший тоже забраться на крышу.

– От бешеных! – Гармала ощерил клыки, прядая ушами и слепо озираясь по сторонам. – Я слышу, как у них в глотке клокочет пена!

Какие, побери их ламя, бешеные?! Смертельное звериное бешенство облегчается усыпляющей мертвой водой. А бешеница, разносимая берсерками, бесследно лечится живой водой. Времена, когда от укусов бешеных гибли целые города, остались в прошлом еще со Свержением Полозов!

В Тенёту вдруг влетел всадник.

Серая в яблоках кобыла нещадно топтала всех на своем пути. На лице всадника сияли в ночи серебряные месяцы.

– Закрывайте ворота, драть вашу мать! – донесся до слуха Червы его сорванный голос. – И командуйте ими, прикажите остановиться!

В толпе вдруг образовалась проплешина, которую люди огибали, как вода камни. Спиной вперед в город пятился огнегорец, отличимый по косам цвета спекшейся крови.

Перед собой он размахивал, словно пушинкой, огромным изогнутым бердышом, отгоняя четырех окружающих его бурых медведей.

Решетка на воротах нежданно упала, как ежели б кто попросту перерубил удерживающий ее трос. Черва скорчилась, будто это ее продырявило кольями толщиной в кулак. Невозможно, но ей почудился хруст ломающихся хребтов, ребер и размозженных черепов.

Но среди павших на беду оказался один из медведей. Решетка не закрылась до конца.