Глазопял

– Хорошо? – не ожидавшая такой реакции Софья замерла, как кошка перед нападением на воробья.

Он ушел раньше битой посуды, проклятий и плача жены.

***

На следующий день Софья, пылая злостью, как подожженный стог сена, собирала вещи мужа и скидывала их в одну большую кучу. Куча росла, Софья вспоминала правдивые слова своей бабки, что нет на свете нормальных мужиков. Эти мысли, старые, въевшиеся, цвета заржавевших гвоздей, до сих пор отравляли ей жизнь.

Она упала рядом с вещами мужа, не отвечавшего на ее гневные сообщения.

Тапочки слетели с ног, она сидела сгорбившись, прислонившись спиной к стене, и безучастно смотрела на кучу родных вещей через маленькие щелочки. Губы недвижимо шевелились, обзывая супруга, и вместе с ними шевелились и ее толстые неухоженные пальчики на ногах. Старый облупившийся лак, ногти, неумело обгрызанные кусачками мужа, куда-то закручивающийся, будто пытающийся сбежать к огрубевшим пяткам, ноготь на мизинце… Она подняла взгляд выше, где на некогда почти тонких щиколотках колосились наполовину черные, как пораженные спорыньей пшеница, давно не бритые волосы.

И тут она поняла, что противен ей стал не брошенный муж, противна она была сама себе. Что потеряла она не только мужа, а еще ту хохотушку Софу, которая радовалась жизни, подаркам и успехами Миши, его поцелуям и объятиям, которая любила модные журналы и американские романтические фильмы. Ту воздушную Софочку, которую муж носил на руках, не замечая, как она набирает килограммы, как стала ненавидеть любовные фильмы, потому что актрисы стали краше ее, и она стала ревновать к ним мужа.

Она закрыла лицо руками. Пошатываясь, подошла к разбросанной одежде и стала складывать оставшиеся вещи Миши в чемодан, откуда вдруг показался уголочек белой бумаги. Софья достала заброшенную и забытую в кармане чемодана визитку, на которой было выведено размашистым шрифтом: «Мария Росс. Семейный психолог».

***

– Кобелина он проклятый! Правильно, что разводишься. Так и надо ему, такую женщину теряет, – мама Софьи причитала в трубку, выслушивая жалобы дочки.

Отец ушел от них , едва Софочке исполнилось два годика, и с тех пор мать так его и не простила.

– Что ж за проклятие-то на нашу долю женское, глазопялов себе находим. Приезжай, доча, в село обратно, выдюжим мы без них, я тебя вырастила, батя твой недотепа окаянный… Да и тебе за что ж такой же козелина достался? Ты же святая девочка у меня, – мать с дочкой плакали на разных концах телефонной линии.