Застывшая кровь

– Мои силы существуют вовсе не для этого, – понизив голос, Анвар презрительно сжал губы в узкую нить, и даже покровительственно лёгшая на его сжатый кулак большая ладонь отца не помогла от едкого, горького привкуса следующих слов: – Не думал, что человек, учивший меня понятию о чести, однажды сам предложит на неё наплевать.

Чёрные пальцы сдавили его костяшки чуть сильнее. Герцог отложил трубку на стол и подался вперёд, не мигая глядя в прозрачные глаза сына, полные разочарования.

– Ты мой первенец.

Моя кровь и плоть, и ничто этого не изменит. Думаешь, мне не страшно отправлять тебя в чужие земли, скорее всего, – навсегда? Я бы не стал этого делать, если бы не верил в тебя. В то, что твои таланты даны тебе духами с высшей целью. Сейчас ты можешь получить такое влияние, какое не снилось ни одному темнокожему. И когда-нибудь стать первым лицом страны, а значит – вытащить всех нас из ямы общей ненависти. Это не просто игра, сынок. На кону судьба нашего народа. Может быть… может, наконец-то во всей этой боли, что пережила Олана и ты сам, появится капля смысла.

Анвар не знал, что ответить. Он и впрямь всегда будет обязан матери жизнью. И возможно, хотя бы к подступающей старости она заслужила увидеть, как меняется мир благодаря ей. Тому, что она дважды закрыла собой волшебного младенца, из-за крика которого потухали свечи. А сама осталась безгласой.

И он лишь обречённо прикрыл веки, подписав этот договор с совестью. Но мысленно поклявшись оставаться честным перед самим собой – какими бы жалкими ни были эти обещания в свете всего, что ему предстояло сделать.

1. Ведьма

Страха нет. Не беспокоит, что вместо кучки стражей вся безопасность возложена на закреплённый в широком поясе нож и второй, потайной – в ботфорте. Что весь свет в темноте лесной чащи сосредоточен на покачивающемся и дрожащем фонаре в правой руке Эдселя. Левой он тянет за собой меня, боясь потерять среди едва заметных за еловыми лапами тропок.

Под его разношенными сапогами хрустят мелкие ветки и старые шишки, а где-то над нашими головами гулко ухает филин, но и это не пугает совсем.

Кажется, я разучилась бояться. Чувства – это слишком больно и бесконечно дорого. Никаких обленов королевской казны не хватит, чтобы купить прощение у мертвецов.

– Почти туточки, – шепчет Эд, не оборачиваясь и крепче сжимая в давно похолодевшей ладони мои костлявые пальцы.