Море спокойствия

 – Дрю вскакивает с дивана и шагает к двери.

– Желаю удачи, – ехидно бросаю я ему вслед.

* * *

Остаток дня я занимаюсь тем, что откладываю выполнение необходимых дел. Наконец добрался до телефона, позвонил на почту и отменил доставку газеты, хотя до последнего был уверен, что не сделаю этого. А после заодно позвонил и в хоспис: попросил их забрать больничную койку, которую они привезли моему деду два месяца назад. Его нет всего две недели, а кажется, будто целую вечность. Если б не нужно было делать столько телефонных звонков, я бы вообще усомнился, а жил ли он здесь.

Повесив трубку после разговора с хосписом, я смотрю на телефон у себя в руке и думаю позвонить дедушке. Собирался звонить ему вчера, позавчера и днем раньше. Но так и не позвонил. Мы с ним говорили на прошлой неделе – это было ужасно. Его состояние ухудшилось в сотни раз, с тех пор как его отсюда увезли. Совсем не соображает. Его разум затуманен всевозможными обезболивающими, которыми его накачивают для облегчения состояния.

Во время беседы ты будто говоришь не с ним. На другом конце провода – только тело, сознания больше нет. Я практически слышу, как его мозг пытается осмыслить мои слова, но ничего не выходит. Дедушка расстраивается, и его растерянность разрывает мне сердце, словно оно уже не разбито вдребезги. Но порой, поддавшись эгоизму, я все-таки ему звоню. Ради самого себя. И говорю с ним. Рассказываю то, чего не поведал бы ни одной живой душе, потому что знаю: по окончании разговора он все забудет, будто этого разговора никогда не было.

Даже наша последняя нормальная беседа, состоявшаяся в субботу вечером, прежде чем его забрал мой двоюродный дедушка со своей женой, была одурманена сильнодействующими препаратами. Он позвал меня с намерением дать совет, в котором я, по его мнению, нуждался. Усадил меня на диван, а сам устроился в мягком кресле напротив, как это бывало на протяжении многих лет, когда он делился со мной своей мудростью, столь необходимой мне на том или ином жизненном этапе.

На самом деле я никогда его не слушал, поскольку считал, что не нуждаюсь в ней. Но в тот вечер сидел и слушал. Ловил каждое сказанное им слово. С жадностью впитывал все, что он хотел мне сказать, даже если слова исходили из затуманенного препаратами сознания.

Тогда он рассказал мне многое, и я помню все. Он говорил о женщинах и непростительных поступках, о садовых качелях и красных кирпичных домах, о воспоминаниях, которых еще нет.