Вне зоны доступа

 – А сейчас, полагаю, ты хочешь сфотографироваться с курицей.

Надо же, а я даже не подумала об этом. Так странно. Мне всегда нужен был визуальный контент. Всегда. Как я могла увидеть эту курицу и не сфотографировать ее? Я моргнула и передала маме свой телефон в режиме камеры, чтобы она просто нажала на кнопку и сделала фото.

– Спасибо, было бы здорово, – поблагодарила я, а затем села на корточки рядом с птицей, упираясь локтями в колени, чтобы она выглядела еще больше. – Подними телефон повыше, – попросила я.

 – Выше! Как будто ты собираешься залезть на антенну.

Затем, когда я поняла, под каким углом она сделает фото, я заставила ее отойти в сторону. – Так ты можешь поймать яркий свет из окна, – вот что я ей сказала. Но правда в том, что я просто не хотела, чтобы девочка случайно появилась на фотографии. Я ни за что не выставила бы ее напоказ троллям, которые прячутся в недрах моей ленты, стремясь найти недостатки в самых крошечных местах, найти трещины в моем фасаде.

Это люди, у которых, как сказала бы моя мама, слишком много времени и слишком много мнений. Они указывают, когда мои волосы нуждаются в подкраске, когда я набираю немного веса или когда у меня скрючены пальцы ног там, где они должны быть вытянутыми, согласно какой-то эзотерической асане, которую знают только они.

Мама сделала еще несколько фотографий, а потом я встала и бросила последний взгляд на окно. Девочка ушла, и я испытала облегчение. Тролли – часть моей рутины, нравится мне это или нет.

Но я ни за что не впустила бы их в ее дом.

Пейдж

Мне было двенадцать лет, когда родилась Джессика.

К двенадцати годам я поняла, что у меня проблемы. К четырнадцати годам я начала подозревать, что проблемы есть не только у меня. К шестнадцати годам я была готова к самоубийству. Но в двенадцать лет родилась Джессика, и вся моя жизнь внезапно обрела смысл.

Моя мама не была идеальной. Она очень хотела выглядеть идеальной мамой и идеальной в целом, что означало долгие часы работы над ее фигурой и «имиджем», а также множество желанного и не очень желанного пренебрежения мной, перемежающегося часами ужаса, когда мы были на публике, и она обращала внимание на каждое мое движение.

Мой отец, профессор статистики в Боулдере, казался идеальным, но теперь, когда я стала взрослой, я осознаю, что, возможно, это было немного не так. Однако во многих отношениях он поступал со мной правильно.