Счастье в запретном

– Есть будешь?

Она протянула коврижку хлеба, а затем заткнула священника вопросом о припасах. Кажется, только сейчас он заметил, что разговаривает сам с собой. Обещался с утра раздобыть чего-нибудь существеннее. Ему ведь не требовалось так много еды. Сначала довольствовался малым, приняв обет смирения. А с недавних пор тело отказывалось от излишеств.

– Все, хватит! – Назгал поднял руку. – Ты сейчас надумаешь много. Завтра я ухожу.

– Что? – Эстиний вылупил глаза. – Но ты не можешь!

– Чего это вдруг?

– Ты появился здесь не случайно.

– В себе сначала разберись, вместо того, чтобы поучать других, – перебил его Назгал. – Сидит тут, бухтит, цели всякие, миссии. А сам чего? Зачем сидишь тут, болтаешь? Ради чего?

Эстиний прикусил язык, уселся на койку и подтянул ноги. Пусть подумает, решил Назгал, уж это он умеет хорошо. От такого спутника надо избавляться, он дурно влияет на других.

Чтобы не разбудить задумавшегося, ни Дшина, ни Назгал больше не проронили ни слова.

Хлеб осел на дне живота, выдоив последние силы. Дшина опять улеглась, ничуть не смущаясь сидевшего рядом священника.

Одна из ночей, время которой длится и длится бесконечно. Назгал хотел действовать, но вместо этого оказался прикован к двум людям. Что только порождало разлад в голове. Все эти мысли отравляли, приводили к странным выводам.

Слова Эстиния – что яд.

Он знал такую свою особенность. Мечтал, чтобы кто-нибудь его использовал. Сочинил для себя судьбу полезного инструмента.

Только Назгал не хотел ему помогать.

Ночь забрала разум двоих, на время погрузив их в состояние безмолвия. Дождавшись этого, Назгал прибрался в каморке и всю ночь поддерживал огонь. От стен поднимался пар. Давно здесь не топили, камень впитал окружающий холод и неспешно его отдавал.

Глядя на костлявого с нездоровым румянцем священника, Назгал удивлялся, что он пережил эту зиму.

Ведь работает – желания осуществляются. Эстиний мечтает умереть в служении, потому не в состоянии освободить землю от собственного присутствия.

– Как же ты поведешь себя, исполнив желаемое, – пробормотал Назгал и до крови прикусил язык.

Не хотел разбудить священника, который тут же начнет разглагольствовать о предназначении.

За Назгала справились другие.

Крик разнесся по деревне, подхваченный собачьим лаем и визгливым петушиным кличем. Вечность тишины, растянутая от скуки ночь в мгновение разорвана этим криком.