Грех извне

Лагору требовалось быстрее избавиться от воинов, снять с себя связующие оковы. Ведь клятва тяготила не только воинов, но и самого начальника. Он в ответе перед Хранителем за всех тех, кого вел с собой.

Назвавшись, изображая покаяние, каждый воин отпивал из чаши. Священник продолжал читать заклинание. Голос его уверенный, сильный. Произносимые слова обладали внутренней силой, скрытые непознаваемостью.

Два тяжелых глотка. Воин с трудом проглатывал жидкость и пытался отдышаться.

Речь священника успокаивала Назгала, но немного пугала реакция старших товарищей.

Назгал украдкой следил за происходящим перед ним. В тайне надеялся, что до него очередь не дойдет. Он ведь не настоящий воин. Рекрут. Еще не успел нагрешить, не считая въевшейся в древко копья крови. Так не он убийца.

Заклинание не прерывалось, священник говорил на вдохе и выдохе. Редкое мастерство. Останавливал речь, вставая перед следующим воином. Так он повторил восемь раз. Лишь Борд с легкостью проглотил ритуальное питье.

Опытному воину не раз приходилось употреблять подобное. От выпитого его лицо разрумянилось, а глаза заблестели. Он тяжело выдохнул и покачал головой, словно от удовольствия.

Обогнув старого воина, священник направился к рекруту. Заклинание переходило на последнюю фазу, чувствовалось приближающееся окончание речи. Священник остановился перед пареньком, поставил точку в тягучем песнопении.

– Назовись!

– Назгал. Отряд Эснина Лагора. Рекрут.

– На тебе есть кровь?

Хоть Назгал слышал восемь раз этот вопрос, обращенный к другим воинам, все же замешкался.

В чем смысл вопроса? Кровь, что он пролил? Или кровь, что попала на него? А может, та кровь, пролитая из его жил?

– Есть, – лучше ответить как все.

– Ты раскаиваешься в сотворенных делах, осуждаемых Хранителем нашим?

– Искренне раскаиваюсь! – голос Назгала дрогнул, в нем появились слезливые нотки.

– Пей!

И Назгал выпил, единым махом, как делали остальные. Жидкость обожгла нутро, провалилась внутрь.

В живот она упасть не смогла, застряла где-то по пути. Назгал закашлялся, глаза заслезились. Паренек прикрыл рот, боясь, что выплюнет ритуальное питье. Боялся, что Хранитель не принял его слов и теперь карает осуждаемым пламенем.

Глотка горела, в рот будто кусок пареной репы положили. Только вынутой из костра.

Но священник не оскорбился, не накинулся на паренька с бичеванием за грехи. Он только отступил на шаг, кивнул и даже улыбнулся.