Раунд 2. Ты будешь моим

 – Он взял мою руку и направил к своему твердому как камень пенису. – Мне всю ночь было больно смотреть, как ты разрываешься на части из-за меня. Сегодня утром. И в спортзале тоже. – Он притянул меня к себе, и я тихо застонала, прижимаясь лбом к его груди и изо всех сил стараясь не рассыпаться на куски снова.

Он сжалился надо мной и отпустил меня, но мои пальцы и ладони горели, и я не знала, куда девать руки. От его близости у меня кружилась голова. Мне хотелось гладить и ласкать каждый дюйм его тела, хотелось стереть прикосновение других рук, которые когда-либо касались его.

Я хотела… даже не знаю, чего я хотела в этот момент.

На самом деле я не могла думать ни о чем, кроме нарастающей, болезненной пульсации внутри моего тела. Он схватил мыло и начал намыливать все мое обнаженное тело. Осторожно, бережно, как будто в первый раз, и, сосредоточенно наблюдая за своими руками, он скользил мылом между моих ног, обводил скользкими пальцами мои груди, нажимая подушечками больших пальцев на соски.

– Тебе понравился бой? – спросил он своим тихим, глубоким голосом, в то время как его сильные руки плавно скользили вниз по внешней стороне моих бедер, вверх по внутренней стороне и далее по промежности. Затем он обхватил ладонями мои ягодицы, намыливая и массируя их и между ними.

Удовольствие от его уверенных и таких знакомых прикосновений было настолько полным, что я едва сдерживала стон, наблюдая, как он моет меня.

Один глаз у него немного припух, а рана над бровью все еще выглядела ярко-красной.

Его полная нижняя губа продолжала кровоточить посередине. Однако его раны для него вовсе ничего не значили. Он жаждал моего внимания и сделал бы все, чтобы завладеть им, пусть мне и хотелось ударить его за то, что он вел себя так безрассудно, желание поцеловать каждый его синяк, каждую ранку было сильнее всего.

Ремингтона всю жизнь все бросали. Родители. Учителя. Друзья. Даже я. Никто никогда не оставался с ним достаточно долго, чтобы показать ему, что он этого заслуживает.

Он подверг себя риску лишь для того, чтобы заставить меня прикоснуться к нему и дать ему немного любви, – это заставляло меня пылать от желания утопить его в этой любви, даже если он никогда, никогда не попросит об этом.

– Я отказываюсь, – горячо прошептала я, – сидеть и смотреть, как ты намеренно позволяешь себя избивать.

– А я не позволю тебе отталкивать меня, – с тем же пылом ответил он, наполняя свою большую мыльную ладонь тяжестью моей груди.