Эхо между нами

Если этот чек не примут, то у меня не будет другого выбора, кроме как рассказать отцу. Не только из-за денег, но и из-за того, что я видела здесь сегодня вечером.

Она отпускает меня, но я стою как вкопанный.

– Пожалуйста, никому не говори о моей маме. – Мой язык будто прирос к небу. – И насчет чека, и насчет того, что ты видела сегодня вечером. Я понимаю, что тебе, возможно, придется рассказать своему отцу, но ты этого не сделаешь, потому что я достану деньги. Но если люди узнают… Это поставит ее в неловкое положение.

– Я не из тех, кто сплетничает. В нашем городе достаточно людей, которые любят говорить гадости, поэтому уверена, что в этом деле никому не нужна моя помощь.

Я вздрагиваю. Сообщение озвучено громко и четко. Она меня ненавидит. Все нормально. Я тоже себя ненавижу.

– Спасибо, – снова говорю я, – за Люси.

Подхожу к дивану и беру свою маленькую сестренку на руки.

– Мне любопытно, – говорит Вероника, – тот дневник, что был у тебя в туберкулезной больнице.

Люси в моих объятиях напоминает горячий, взмокший комок, который прижимается ко мне еще плотнее.

– Я нашел его на сиденье у окна в передней спальне.

Все это время я пытался прорваться сквозь стены Вероники, и именно с этим ответом в моей душе вспыхивает надежда вызвать у нее другую эмоцию, отличную от ненависти.

– Я так понял, что это осталось от последнего жильца. Или что? Мне нужно его вернуть?

Вероника смотрит на пустое кресло у окна в своей гостиной, а потом снова на меня.

– Ты читаешь его?

Когда она так говорит, сразу думается, что читать чужой дневник – неправильно. Как будто я не должен совать нос в чужие слова – живые или мертвые.

– Ничего страшного, если так оно и есть. Это то, для чего он существует.

Я киваю.

– Тогда оставь его себе. По крайней мере, сейчас. Ты можешь отдать его мне, когда закончишь. – С этими словами Вероника открывает дверь, и я ухожу.

* * *

Мама проснулась с похмелья, Люси с утра скулила, что не может найти свои игрушки, и каждый раз, когда они открывали рты, я ежился.

Наконец я усадил Люси перед телевизором с двумя коробками ее вещей, мама отдыхала на заднем крыльце с толстой книжкой, темными очками и солнцезащитным кремом, а я, к собственному облегчению, убрался ко всем чертям.