Ничего

– И сразу принялся застольные тосты провозглашать, пил без передыху, и «за милых дам», и за «за лося, чтоб хотелося, моглося, богателося и еблося», и за «ручки, ножки стали зябнуть – не пора ли нам дерябнуть?»… Потом принялся рассказывать, что, дескать, был выдающимся артистом балета и прогремел на весь мир и завистников нажил, а потом был изгнан из балетной труппы, на взлёте-то славы!.. Вроде того, что и публика, после твоего изгнания, два года в Большой Театр не ходила, брезговала пялиться на Цискаридзе, а хотя: девушка! хотите я вам расскажу, как мы втроём, помнится – я, Григорович, и ещё какой-то хрыч из министерства культуры – репетировали балет Чайковского?.

. прошвырнулись свежим взглядом по затхлой классике… по этим, по лебедям-то херовым… пампампампам-парара-пампам… пампампампам-парара-пампам… Ну, было такое или нет? Помнишь?

– Отстань!.

. Было и было, плевать. – всё больше грустил кролик Слон.

– Правильно, теперь тебе хоть ссы в глаза – всё божия роса!..

С трудом одевшись в любимый летний полукомбинезон василькового цвета, кролик запрягся в тележку и доплёлся до фермы. Всем своим крючковато-сгорбленным видом, напоминающим Апеннинский полуостров, он выказывал, что его надо чисто по-человечески пожалеть.

Матушка-молочница Опрокида Кувырдаевна жалостливо погладила уши кролика.

– Знаете ли, кролик, – сказала она. – у вас какой-то очевидный недосып наблюдается. И за уши вас вчера никто не таскал, не помните?

– Если бы вы могли представить! – с трудом воскликнул кролик. – Вчера весь день именины праздновали дружной компанией – и хоть бы кто-нибудь меня остановил и домой отвёз. Вы же знаете, я не пью, разве только друзья попросят хорошенько, да и то – за здоровье дорогого именинника.

А разве можно за здоровье именинника не выпить? это же грех, матушка-молочница, обычный житейский грех!..

– И ещё какой! – всплеснула руками Опрокида Кувырдаевна. – Сегодня вы ему здоровья не пожелаете, а завтра он вас и к дверям не подпустит, скажет «чтоб ты сдох, невежливый товарищ»!..