Обитель Блаженных

Тут же раздался вой сирен, характерный для машин скорой помощи и пожарной службы, донёсся трусливый звон мобильных телефонов и служебных раций, заскользил по электропроводам очумело очнувшийся ветер, с вежливой настырностью загавкал тракторный лязг, подоспел упористый топот солдатских сапог и торопливо затрещал картавый голос из громкоговорителя: граждане жильцы! просьба соблюдать спокойствие!..

Евпсихий Алексеевич прижал к себе Катеньку, уткнулся лицом в её растрёпанные волосы – удивительно притягательные и мягкие волосы цвета тёплого ржаного хлеба.

– Ничего не бойся, родная. Это наверняка какие-нибудь учения по гражданской обороне, что затеяла наша дурная власть.

– Думаешь, Евпсихий, это учения? – Катенька с большим сомнением косилась то во двор, то на Евпсихия. – Власть щедра на шалости, но не настолько. И ты чувствуешь, что запах воздуха стал какой-то непривычный?.. я не могу понять, что в нём не так, но ощущаю неудобную горьковатость…

– Ну да, я тоже ощущаю.

Уверен, это исходит от скопления машин во дворе. Выхлопы бензина, всё такое.

– Мне кажется, я почувствовала эту горьковатость, ещё до начала переполоха. Что бы это могло быть?..

– Не знаю, Катенька. Что-нибудь не слишком серьёзное, заверяю тебя.

Откуда-то снизу, кажется, из самых недр земли, ударил в дом звук резко захлопнутой книги, а сразу за ним – с наглой отчаянной радостью – бабахнуло мощным разрушительным взрывом. Все запахи, шумы, голоса и движения отчаянно взвихрились, искрутились, перепутались.

Дом беспомощно содрогнулся, трусливо заскрипел, не умея совладать с навалившейся несусветной болью, ахнул и принялся разваливаться. Всё живое отправилось в небытие. Или куда ещё?..

ВОСКРЕСЕНИЕ 00:01

…Сначала был робкий и еле ощутимый удар боли, за ним ещё один – уверенный и напряжённо-тонкий, а за ним ещё один – мучительный и обжигающий, а затем боль принялась бесчинствовать, и Евпсихий Алексеевич заколотился в панических конвульсиях, взывая к Единственному, к кому можно было взывать в этот момент, и попросил о помощи.

Но случился последний удар, раздался последний болезненный крик, время скомкалось в бесформенный сгусток, в невычислимый ход вещей – и наступила абсолютная тьма. Кажется, все чувства Евпсихия Алексеевича предельно обострились: он отлично воспринимал, как его тело окутывала материя, подобная лёгкой льняной ткани, стягивала, образовывала что-то вроде кокона.