Обитель Блаженных

 – оторвался Евпсихий Алексеевич от переживаний и повернулся к Катеньке, ища примиренья. – А вспомни-ка птиц, Катенька, что исполнили для нас весьма странную песню, даже, не романтично-райского содержания, а достаточно экзальтированного, соблазнительного. Если этим пением они хотели нам что-то сообщить, то мы не сумели прислушаться внимательно и понять.

– Кому-то одному надо быть умней всех прочих и относиться ответственно к каждому своему поступку. – ещё немного поворчала Катенька, но она никогда не могла долго сердиться на своего возлюбленного.

 – Меня и эти трещинки сильно смущают. Блюдце выглядело совершенным в своей чистоте и простоте, а сейчас смотрится, словно обычная никудышная плоть, искорёженная угрызениями совести.

– Да, Катенька, ты это очень верно подметила… про угрызения совести… Но, смотри, что делается дальше!..

А дальше яблоко, со скрежетом усталого поезда, притормозило, немножко поёрзало на месте, извлекая механически-бурчащие скрипы, и выкатилось на середину арены-блюда, где завертелось волчком с жутковатой скоростью, просверливая дырку.

Вскоре эта работа была выполнена, яблоко с радостью откатилось на привычный край блюда, где запрыгало резиновым мячиком, а из просверленного отверстия вырвалась вспышка невыносимо притягательного пепельного цвета. Блюдо в мгновение ока серебристо потемнело и сверкнуло липким восковым глянцем, с бережливой робостью шевельнулось, пробуя подвигаться туда-сюда и раскрутиться, мелко затрещало каким-то безопасным электрическим жужжанием и превратилось в почтительно-исцарапанную, быстро крутящуюся граммофонную пластинку. Откуда-то, рядом с пластинкой, прорезалась и патефонная игла на блестяще-вычурном звукоснимателе со звёздочкой мембраны, чтоб с тоскливым шипением и аккуратно запинаясь соприкоснуться со звуковой дорожкой. Яблоко, словно дождалось своего истинного предназначения и запрыгнуло в сад, расположенный за спинами тронов, где поскакало по веткам, догоняя забавно улепётывающих белок. Слегка зацепив одного зверька, яблоко отступало, хвастливо приплясывало и принималось гнаться за следующим, а задетая белка оторопело застывала на месте, расплывалась в блаженной улыбке, удовлетворённо вздрагивала и рассыпалась мягким фейерверком из пушистых рыжих лепестков. Избавившись таким образом от всех белок, яблоко внезапно распахнуло у себя огромный щербатый рот, высунуло красивый гибкий язык, которым плотоядно облизнулось, и проглотило злополучный шлёпанец Евпсихия Алексеевича.