Когда рассеется туман

Еще ближе ко мне сидел – нога на ногу – мистер Фредерик и, вытянув шею, внимательно следил за тем, что происходит на сцене. Я всмотрелась в его профиль. Что-то не так. В мерцающих лучах рампы его скулы проступили, как у мертвеца, а глаза отсвечивали стеклянным блеском. Глаза. Мистер Фредерик был без очков. Первый раз на моей памяти.

Бог начал произносить приговор, и я снова перевела взгляд на сцену.

– Мариам и Аарон! Как же вы не убоялись упрекать раба моего, Моисея?

– Пощади нас, Господи! – взмолилась Эммелин.

 – Мы лишь…

– Довольно! Да падет на вас мой гнев!

Раскат грома (удар в барабан). Зрители подпрыгнули. Из-за занавеса выплыло облако дыма, который начал расползаться по сцене.

Леди Вайолет вскрикнула, и Дэвид своим обычным голосом шепнул:

– Успокойся, бабушка, так надо, это часть спектакля.

По залу пронесся нервный смех.

– Да падет на вас мой гнев! – свирепым голосом повторила Ханна, и смех прекратился. – Дщерь! – Эммелин повернулась к облаку дыма. – Ты! Поражена! Проказой!

Эммелин схватилась за лицо руками.

– Нет! – вскрикнула она и, приняв драматическую позу, снова повернулась к зрителям.

Зал ахнул. В конце концов решено было не возиться с маской, а ограничиться смесью клубничного варенья с кремом, дающей невероятно уродливый эффект.

– Вот бесенята! – оскорбленно прошептала миссис Таунсенд. – А мне ведь сказали, что берут варенье, чтоб намазать лепешки!

– Сын мой! – выдержав положенную паузу, провозгласила Ханна. – Хоть ты и совершил тот же самый грех, тебя я помилую.

– Спасибо, отец мой, – ответил Дэвид.

– Поклянись, что больше никогда не будешь злословить о жене своего брата.

– Клянусь, Господи.

– Ступай с миром.

– Но, Господи! – с трудом сдерживая смех, взмолился Дэвид, простирая руки к Эммелин. – Прошу тебя: исцели мою сестру!

Аудитория замерла, ожидая, что же ответит Бог.

– Нет, – последовал ответ. – Ей придется прожить вдали от вас семь дней. Только тогда к ней вернется ее прежнее обличье.

Эммелин рухнула на колени, Дэвид положил руку ей на плечо, и тут на сцене появилась Ханна.

Зал дружно охнул. На Ханне красовались безупречный мужской костюм и шляпа, в руке – трость, из кармана свисала цепочка часов, а на носу сидели очки мистера Фредерика. Она прошлась по сцене, жонглируя тростью, как истинный денди, и заговорила голосом, до боли напоминающим голос отца:

– Моя дочь должна понять, что на свете правят два закона: один – для девочек, другой – для мальчиков.