Предел погружения

Вершинин ткнул пальцем в кнопку, прижал его к уху.

– Алё? – голос тихий, напряжённый. – Дядь?

– Сашка! Сашка, твою –

Мать-мать-мать! – загремело каплями по карнизу, пульсом в ушах Вершинина.

– Ты какого… ты какого хуя, блядь, в Питере делаешь?

Мнётся. Сопит что-то.

– Мне с лодки докладывали, что ты на борту! – закричал Вершинин. Дождь ливанул, зашипел, даже под козырьком лицо обдавали брызги. – Кочетов не мог так меня наёбывать! Он бы не продался, даже если б ты ему свою квартиру отписал! С почкой, лёгким и анальной девственностью в придачу!

– Дядь Слав, – вздохнул Сашка в трубку.

 – Извини.

Вершинин помолчал, глотая холодный чистый воздух ливня. Постоял.

– Саш, – тихо сказал, устало, чувствуя, как ноют перетруженные связки. – Хватит игр. Это уже не розыгрыш. Ты кому-то отдал документы, так? Кому-то из своих больных на голову дружков. И не знаю, как, но этому человеку удалось попасть туда вместо тебя. Это очень серьёзно, Саш. Пострадать могут все – и он, и ты, и я.

– Дядь Слав, честное слово, на лодке ни один…

– Стоп, – выдохнул Вершинин, – это не для телефона. Приеду – поговорим.

Сглотнув, он добавил:

– Скажи только, кто.

– Дядь Слав, честное слово, я даже не предлагал, – забормотал Сашка. – Я только сказал, что мне там будет очень плохо, а она посмеялась и говорит, дескать, знаю, как тебя спасти…

Вершинин почувствовал, как ему в загривок впиваются тонкие острые иглы – одна за другой.

– Саша, – пропихнул он сквозь спазм в гортани.

 – Кто?

– Замечательно у вас выходит, Александр Дмитриевич.

Замполит наклонялся, заглядывал через плечо. Густо-серая тень от его головы ложилась на ватманский лист и тут же вновь уползала: он спохватывался, отступал на шаг. Ходил кругами, снова наклонялся:

– А акулу, может, побольше сделать? И позубастей?

Можно и позубастей, долго ли. Так-то хуже всего, когда со стороны пытаются влезть и рассказать тебе, каким должен быть твой рисунок.

Но ведь эти плакатные лодки, катера, акулы – это всё ненастоящее, вроде как в школе на рисовании. Учительница подходила и говорила: вот здесь подтереть, а тут заштриховать. И надо было подтереть и заштриховать поскорее, пока не прозвенел звонок, потому что рисование было последним, а дядя ждать не любил, его резкий голос прокатывался по всему коридору: «Ну где ты там, а? Слышь, пацан, Альку позови!»

«Кого?»

Алькой её в школе никто не звал.