Темный восход. Левиафан. Книга 1

Это прорва силы, которую попросту нельзя не использовать. Потому я и решил…

– …снизойти? – хохотнул Кизекочук, жалея, что на алтаре было лишь одно подношение с вином.

– Не забывайся, – рот Адсилы оскалился в кошмарной усмешке и огонь лучин вокруг приугас. – И никогда не смей меня перебивать… Но ты прав, я решил снизойти. И даровать тебе то, о чем ты просишь. Месть. Без нарушения закона предков, о котором вы, лицемеры, так печетесь!

– А это возможно? – Кизекочук мог бы поклясться, что мгновение назад на алтаре было лишь жареное мясо и ягоды, но теперь там стоял еще и кувшин, доверху наполненный ритуальным вином.

– Ты ведь сам сказал, что мне ведомо недоступное, – прошипел Ха-кве-дет-ган. Он перестал наворачивать круги и остановился между алтарем и охотником. – А теперь ответить мне предельно ясно – ты действительно готов на все? Готов пожертвовать всем? Готов стать тем, кем тебе было предначертано стать?

– Готов, – тихо, но уверенно произнес Кизекочук.

А в следующее мгновение хрупкая рука Адсилы метнулась к его поясу, выхватила родовой нож из кровавого камня и вскрыла Кизекочуку горло. Все это слилось в единое движение, занявшее меньше удара сердца, охотник даже не успел отшатнуться.

Он инстинктивно прижал руки к горлу, ощутив, как меж пальцев прорывается липкий горячий поток. Он не почувствовал боли, шок и непонимание затмили все. Кизекочук попытался вдохнуть, и не смог. Ноги подломились, он понял, что заваливается набок.

А потом на смену удушливому сумраку, словно избавление, пришла безбрежная тьма.

Он падал в бездну. Недолго. Скоро все изменилось и бездна начала падать в него. Воспоминания вспыхивали и гасли одно за другим, словно круги на воде они расходились в стороны, порождая новые и новые вспышки. Кизекочук вспомнил свое имя, свое детство, свое племя и своих родичей. Потом вспомнил Витэшну и свою любовь к ней. Вспомнил, как был предан, и как его убила Адсила, в теле которой находился Ха-кве-дет-ган.

Он хотел было подумать о том, что умер, но внезапно его пронзила настолько чудовищная боль, что он закричал, а вместе с ним закричала его маниту.

Вся ярость, вся злоба и ненависть, которые он копил в себе многие дни с того самого момента, как получил страшную весть о решении совета племени, все это в один миг обернулось против его обнаженной сути и впилось в нее. Стрелами и копьями, когтями и клыками.