Моя медовая девочка

Смущало и то, что мы не обговорили, сколько будут длиться наши занятия. Да мы вообще ничего толком не успели обсудить. Такое резкое поведение наводило меня на мысли об альфе. Вот только альфа бы не стал нянчиться с девчонкой, значит, Алексис – обычный парень?

Решив окончательно разобраться в непонятном репетиторе, я не стала откладывать и направилась прямиком по адресу, предварительно обмазавшись блокатором запаха. Я никогда не «светила» на людях сладковатым ароматом своей нетронутости.

Дом на Роулинз, 38 был из дорогих.

Семь этажей из вернасского кирпича, у входа дворецкий, с учтиво-вежливой улыбкой открывающий двери, а внутри отделанный гранитом небольшой лифт. Когда-то наша семья имела огромную квартиру в таком же доме. Но то было в прошлом. Теперь черная гранитная отделка давила на меня, вызывая дискомфорт и начальные признаки клаустрофобии. Едва двери лифта разъехались, я с нескрываемым облегчением выскочила на бордовую ковровую дорожку, устилающую коридор. Найдя нужную квартиру, я вдавила кнопку звонка, и по ту сторону от двери раздалась серебристая трель механического колокольчика.

– Ну? – на пороге в одних только джинсах стоял взъерошенный, сонно моргающий альфа по имени Вэл.

Известный на весь колледж альфа. Мощный, жилистый, кареглазый шатен. Бронзовый призер городского турнира по легкой атлетике, гроссмейстер по шахматам, популярный старшекурсник, возглавляющий списки «гордость колледжа» и «лучший студент семестра», губитель девичьих сердец…

Он стоял на расстоянии вытянутой руки, вальяжно прислонившись к дверному косяку, выставив на обозрение рельефные плечи, подкаченную грудную клетку и кубики пресса.

Я невольно втянула носом воздух, уловив некую горчинку, а вместе с ней и запах уверенности, твердости и внутренней силы.

– И как тебе? – нагло поинтересовался Вэл, видя моё замешательство, а затем одним, не терпящим возражений захватом притянул меня к себе, заставив уткнуться носом в свою шею. – Что чувствуешь?

– Чабрец, кажется, – прерывисто выдохнула я, совершенно обалдев от его напора.

Стоя в дверном проеме, я продолжила говорить туда же, в шею альфы, – Чуть-чуть шалфея. И легкая горечь. Не пойму, что это.

– Может, полынь? А может слезы брошенных мною наивных малышек, вроде тебя.

Последняя фраза подействовала как удар хлыста, и я резко отпрянула. Оказывается, меня уже никто и не держал. Оттого я невероятно смутилась, а следом – разозлилась на него, на себя, на свою одорантскую суть.