Тысяча ударов сердца

Вчера ты меня здорово напугала.

– Все хорошо, – заверила я. – Еще побаливает, но не кровоточит. Терпимо.

– Да ну? И когда у нас следующий урок?

– Вечером! Только тренироваться будем на конюшнях, а не в моих покоях, где не развернуться.

– Мне больше по вкусу твоя комната.

– Там не пошумишь. – (Эскал фыркнул.) – Ну пожалуйста! – Я потянула его за рукав, как в детстве.

– Хм… и ты еще в чем-то упрекаешь Николаса? Ладно, пусть будут конюшни.

– Я знала, что ты меня любишь.

Брат поцеловал меня в лоб:

– Разве можно тебя не любить?

Леннокс

За главным столом моя мать сидела рядом с Каваном, прильнув к нему и ласково теребя ворот его рубашки.

Каван улыбался и что-то говорил ей вполголоса. Меня аж передернуло!

С порога я поочередно оглядел свой отряд. Иниго с Гриффином сидели за одним столом, но по разные стороны. Кинтон – тот самый парнишка, который на весь обеденный зал вопил о возвращении Олдрика, – изводил Андрэ вопросами о моем Задании, что было нам очень на руку.

Шервин ужинал в одиночестве, полагаю, по заведенной традиции, но наверняка не скажешь, ведь вплоть до вчерашнего дня я даже не подозревал о его существовании. Блайз делила трапезу с компанией девушек, знакомых мне по виду, но не по именам.

План был прост. Я поднимаюсь в покои матери и краду платье. Если по какой-то причине мать или Каван встанут из-за стола, Иниго с Гриффином затеют драку. Разумеется, Каван не станет их разнимать, чтобы те нанесли друг другу увечья, но с удовольствием понаблюдает.

Если и это не привлечет его внимания, в игру вступит Блайз. Не знаю, кто отважится принять ее вызов, но этот человек заранее внушал мне уважение.

Убедившись, что мать с Каваном заняты едой, я взлетел на третий этаж, встретив лишь горстку опоздавших к ужину. Пока все шло даже слишком гладко.

Как и предполагалось, комната матери пустовала. Всякий раз, переступая порог ее покоев, мной овладевали разрозненные воспоминания. Когда-то здесь обитали трое.

Угол, где прежде стояла моя кровать, превратился в обитель тщеславия. В кокетливом убранстве явно угадывалась женская рука, все следы присутствия моего отца исчезли.

На мгновение я застыл, перевел дух. Почему она так быстро забыла отца? Почему не гнушалась жить в роскоши, пока остальные в поте лица трудились и готовились к войне? Почему позволяла Кавану обращаться с единственным сыном как со скотом?

За этими вопросами нахлынули другие.