Харассмент

Инге было его искренне жаль, но ее зачаровывала его безграничная откровенность. На аудиторию в тысячу подписчиков он рассказывал о своем упадке сил, проблемах с питанием и алкоголем, ночных истериках и страхе смерти. Он описывал свои сессии у психотерапевта, в подробностях запротоколировал долгий и мучительный развод с женой, а также несколько раз с мрачным наслаждением рассуждал о суициде. Временами Инга даже испытывала некоторое облегчение, натыкаясь на его новый пост, – по крайней мере, у него хватило сил его написать.

Была у нее в друзьях и ревностная феминистка, которая в основном публиковала образовательные статьи, но иногда делилась и собственным жизненным опытом. Читать ее Инге было даже интересно, но мир, состоящий из мужчин, женщин и проблем, порожденных их полом, казался ей очень тесным. Она не понимала, как феминистке самой не надоедает топтаться на таком крохотном пятачке.

Вообще феминистки в Ингиных глазах составляли отдельную фейсбучную категорию, и однажды она в порыве исследовательского интереса подписалась сразу на нескольких.

Ее умиляло, как подчеркнуто научные термины вроде «интерсекциональности» соседствовали в их постах с наивно-трогательными словами вроде «сестринства», но самым поразительным было, когда они принимались ругаться между собой. Это случалось постоянно – то одна, то другая оказывалась меньшей феминисткой, чем остальные, и ее на все голоса принимались осуждать. Это было как игра – звание «недостаточной феминистки» переходило по кругу, поэтому каждая успевала ею побывать.

Первое, что Инга увидела сейчас, зайдя в фейсбук, была фотография открытого ноутбука с заставкой фильма «Двойная жизнь Вероники», кружки с чаем и вязания. «Прекрасный вечер с великим фильмом» – гласила подпись. Инга закатила глаза и листнула ленту ниже. Объявление о сдаче квартиры, фотка кота, реклама магазина пальто, черно-белая фотография какого-то старика с двумя абзацами текста. Инга пробежала по нему глазами – ее коллега с прошлой работы оповещала о смерти деда. «Жаль, что мы так и не съездили с ним в Германию, как договаривались, – грустно писала коллега.

 – А ведь я так хотела показать ему родину его любимого Гете». Это предложение заканчивалось эмодзи в виде разбитого сердца. Инга с упорством закоренелого ретрограда отрицала эмодзи, пользуясь исключительно круглыми скобками, но разбитое сердце под постом о смерти впечатлило ее больше обычного. Она почесала ручкой подбородок, раздумывая, ханжество это в ней говорит или чувство прекрасного.