Рубеж

Хотя мне-то что? Чурка – он вообще человек ли? Если человек, так пусть, гадство, встает на ноги и дерется, как и полагается сапиенсу. Не хочет драться – сам виноват. Мое-то какое дело? Человеку – человечье, но рабу однозначно рабье. Не убьют ведь они его в конце концов.

…так я убеждал сам себя, а ноги несли меня ближе к гаражам.

– О, – заметил меня Лелик. – Вот и Вован нас догнал. Хочешь чурке в дычу дать? Он хороший чурка, смирный. Ты ему по харе, а он тебе – спасибо. Правда, урод? Ну? Не слышу…

Он наклонился и сунул дворнику под нос кулак, украшенный стесанными о боксерскую грушу и чужие лица костяшками.

Дворник побледнел и кивнул.

– Молодец, – довольно осклабился Лелик. – А теперь словами, тварь, словами.

– Я хороший, – едва не плача, прошептал дворник и натурально шмыгнул носом.

– Слышь, Лелик, – нетерпеливо сказал Барбос. – Или давай его отхреначим, или ну его уже. Девки стынут, водка греется, а он тут соплями исходит.

Девчонки стояли рядом и смотрели, глупо хихикая.

В их глазах, наверное, пацаны и впрямь выглядели героями.

Лелику явно хотелось пойти домой, пить пиво и щупать девочек, но точно так же ему не хотелось расставаться с новой игрушкой.

– Ты у меня, сука, не соплями сейчас – кровью изойдешь, – пообещал он дворнику и занес ногу для пинка.

Чурка зажмурился и часто-часто хрипло задышал. На худом горле подрагивал кадык, как будто стоящий на коленях человек чем-то подавился и никак не мог пропихнуть помеху в горло.

Я не знаю, почему поступил так, как поступил.

Совесть проснулась, что ли? Видал я эту совесть в гробу в тапочках известного цвета. С детсадовских времен помню, нас учили: нужно помогать слабым, защищать их от тех, кто сильнее. Но это никогда не шло дальше слов, а что такое слова? Так, колебание воздуха.

Просто я шагнул вперед, зацепил носком ботинка Леликову щиколотку и дернул на себя. Тот, конечно, не удержался на ногах и, нелепо взмахнув руками, шмякнулся оземь. Девчонки сначала по привычке прыснули, но, сообразив, что случившееся поводом для веселья назвать нельзя, мигом замолчали.

– Ты чего, Вован, – недоумевающе поинтересовался Лелик, поднимаясь и отряхивая порыжевшие от пыли штаны. – На клоуна не доучился, что ли?

Набычившийся Барбос молча пошел ко мне. Он двигался неотвратимо, как та машина для сноса домов, у которой на длинной стреле раскачивается тяжеленная дура.

Чурка, удивленный тем, что пинка не случилось, открыл глаза.