Дурдом

Вальяжный мужчина в стильном костюме оказался хорошим знакомым шефа и прокурора, он представил своих спутников. Пошли рукопожатия, сдержанно вежливые улыбки – стандартная процедура знакомства. Я узнал, что «клетчатый костюм» – это профессор Дормидонт Тихонович Дульсинский. Голубоглазый зомби – его шофер Марсель Тихонов. А угрюмое огородное пугало – не кто иной, как надежа и опора россиянской культуры, главный режиссер «Завалинок» Вячеслав Грасский. Его рассеянный взор скользнул по нам и приобрел некоторую осмысленность, задержавшись на Кларе.

Общаться с нами режиссеру не сильно хотелось, и своих чувств он не скрывал.

– Как вам спектакль моего молодого друга? – профессор лукаво улыбнулся.

– Не дотягивает, – поморщился Курляндский.

– До чего не дотягивает? – встрепенулся Грасский.

– До статьи уголовного кодекса о распространении порнографии.

– Вы что, знаток уголовного кодекса? – недобро усмехнулся Грасский.

– Я прокурор, – виновато произнес Курляндский.

– Понятно. – Грасский, наливаясь ледяным презрением, сложил руки на груди.

 – Взгляд на искусство через оторванную подметку. Сквозь голенище сапога.

– Красиво излагаете, – оценил фразу Курляндский.

– Притом сапога нечищеного. – Грасский на глазах менялся, наливался лихорадочной энергией, голос его крепчал. – Скажите, прокурор способен понять, что такое идея сублимации подсознательного экстаза в ритме тонких вибраций?

– Сложновато, – согласился Курляндский.

– А что такое трансформация космического «Я» в процессе совершенствования социума.

Что такое виртуальные вселенские связи и закономерности. Это вам не какой-то кодекс, которым вы самонадеянно осмеливаетесь опутывать истинное искусство.

– Вообще-то сумасшедшинкой отдает.

Последние слова Курляндского возымели волшебное действие. Режиссер подобрался, как поджарый голодный помойный кот, изготовившийся к прыжку на канарейку, глаза его яростно сверкнули.

– Чепуха! Все это нормально, естественно. Как можно не понимать этого?! Сумасшествие… Сумасшедшие – плесень общества! Отбросы Вселенной! А отбросы надо сжигать! Сжигать!

– Вопрос спорный, – опасливо произнес я, глядя на неожиданно и не по делу вышедшего из себя Грасского.

– Для вас – может быть. Для меня все тут ясно. Честь имею, господа, – он щелкнул задниками тапочек и собрался удалиться.

Клара кинула на меня холодный взор – мол, неча наезжать на всемирную знаменитость, тебе, валенку, не понять тонкой души художника – и кинулась в прорыв.