Тертый калач

Маша чувствовала в душе странную пустоту. Вроде бы стоило радоваться. Нашелся отец, сделал очень дорогой подарок, о котором она не могла и мечтать – собственную квартиру в столице. Да и денег подкинул. Правда, сколько не сказал, но это можно будет проверить в любом банкомате.

Однако пустота из души не уходила. Рядом с ней стоял абсолютно чужой ей человек.

– Пошли, дочка, – сказал Диваков, указывая на раздвижную дверь зеркального стекла.

Яхта казалась безлюдной, хотя было понятно, что на ней находится команда.

Маша оказалась в просторной кают-компании. Три стены стеклянные, одна глухая, облицованная какой-то дорогой древесиной.

– Мореный дуб, – пояснил хозяин яхты.

– Понятно, – сказала девушка.

Посередине стояли два огромных дивана-бегемота, обтянутые шкурами зебры. На глухой стене была распята шкура белого медведя. Довольно экзотичная для здешних широт, но, наверное, она должна была напоминать о российском происхождении яхты.

– Садись, дочка, – Диваков указал на диван.

– Спасибо.

Маша присела на самый краешек. Сам Георгий Иванович подошел к бару, открыл дверцу, внутри загорелся мягкий желтый цвет.

– Ты что будешь пить? – спросил он так, словно бы бар был безразмерным, и в нем могло найтись все, что угодно.

– Я не пью. – Маша и сама бы не объяснила, почему соврала, она себе иногда позволяла немного выпить.

– Странно, – пожал плечами Диваков. – Мать твоя выпить любила, и немало, – как о покойнице, в прошедшем времени, сказал о Людмиле Георгий Иванович.

 – А я вискаря глотну. Разволновался. Честно, разволновался.

Диваков вернулся к мраморному столику между диванами с бутылкой виски и бутылкой минеральной воды, двумя стаканами. Плеснул себе спиртного, затем налил дочери воды.

– Ну за знакомство, Маша.

– За знакомство.

Девушка почувствовала, что не в состоянии сказать отцу «ты».

– Как у тебя дела? Поступать собралась?

– Собралась. Мама просила привет передать, – вспомнила Маша.

– Спасибо.

Пока удавалось обходиться фразами, где не надо было употреблять обращение «ты» или «вы».

Диваков прочувствовал и этот момент.

– Говори мне «ты», «папа», ну, в крайнем случае, «отец».

– Хорошо, отец.

– Ты же сама слышишь, как неправильно это звучит. Скажи мне «папа».

– Хорошо, папа.

– Вот теперь в самом деле хорошо, – рассмеялся Григорий Иванович.

И тут у него в кармане рубашки зачирикал телефон. Он вытащил мобильник, взглянул на экран.

– Извини, по делу звонят, – сказал он.