Сколько стоит волшебство?

Он подал их Афоне и сказал:

– Одевайся, есть деловой разговор. Времени у нас с тобой не так уж и много.

Дьяк схватил штаны и отключился снова. Пришел он в себя от выплеснутой из кувшина воды.

Гораций был раздражен. Конь быстро заговорил:

– Только, пожалуйста, не теряй сознания. Хватит разводить нюни. Ты же первый злодей государства, изволь вести себя подобающим образом.

Дьяк кивнул и собирался опять упасть в обморок, но конь его остановил:

– Стоп, стоп! Не делай этого!

– Ага, как же, – непослушными губами побормотал Афоня, но сознания на этот раз не лишился, а напротив – поднялся и надел штаны.

Конь с подозрением оглядел спальню.

– Чем это ты тут занимаешься? – спросил он, поковыряв копытом луч магической фигуры на полу. – Хорошая краска, – заметил конь, – ее не сразу сотрешь с пола.

– Думаешь? – обеспокоился дьяк.

Беспокоиться ему было с чего, потому что царским хозяйством во дворце ведала баба Бабариха – неимоверно толстая царская ключница с румяным лицом и вечно пылающими жаром щеками.

Она обладала весьма увесистыми прелестями и не менее увесистой рукой. Больше всего на свете она не терпела беспорядка. Дьяк был по природе человек безалаберный и неряшливый, поэтому он много раз получал от нее нагоняй. Очень сильно дьяк боялся царской ключницы.

Он ужаснулся, представив себе лицо Бабарихи в то мгновение, когда эта пышнотелая дама переступит порог его комнаты и увидит, во что он превратил пол. Перед глазами замаячили толстые ручищи ключницы. Расправа не минуема!

– Что же делать?! – заметался по комнате дьяк; спадающие штаны он поддерживал одной рукой.

 – Как быть, хозяйка меня убьет!

– А то?! – согласился конь и попытался сесть в кресло. На удивление это ему удалось, хотя и ни сразу. Кресло затрещало, но выдержало вес коня.

– Я думаю, тебе стоит попробовать смыть это художество «кекрасином».

Дьяк остановился.

– Кекр… кракре…, – попытался произнести Афоня и сплюнул, – тьфу! Как это зелье зовется?!

– Кекрасин у меня есть, могу ссудить пару баночек.

– Вот хорошо, – обрадовался дьяк, и захлопал в ладоши; штаны, поддерживаемые лишь восторгом дьяка, упали. Ему пришлось их вновь подтянуть. Когда Афоне это удалось, то он вдруг осознал, что разговаривает с конем, который сидит в его кресле. Приглядевшись к наглой морде животного, он узнал в нем коня из царских конюшен по прозвищу Шустрый. Именно этот конь так жестоко и подло ударил несчастного дьяка копытами в грудь, в результате чего Афоня улетел.