Тал Жайлау. Библио-роман

В ней были притягательная мягкость и жизненная мудрость. И о своей любви к Богу она рассказывала от сердца, пронося слова через себя и свой жизненный опыт, не манипулируя лишь догматическими формулами.

Верила ли Алма в Бога?

Она нечасто об этом задумывалась, но сейчас под звуки молитвы она скорее сказала бы «да», нежели «нет».

Скорей да, ведь в душе она часто к нему обращалась. Но не к богу определенной религии, а к абстрактному, всеобщему и, как написано на том казане, Всевладеющему Богу.

Там, в Алматы, так мало места для религии, что она почти не пересекалась с ней.

Но здесь, в этом зале, ее неожиданно заворожил речитатив имама, и она зачарованно слушала его голос, пытаясь уловить в незнакомых словах некое понимание. И даже невольно подалась вперед, чтобы лучше услышать непонятные слова. Может в этом месте действительно есть сила, которая приближает тебя к Богу?

– Как божественно он читает! – прошептала Шолпан тате. – Говорят, он учился в школе хафизов[19 - Хафи?з (араб. ????? причастие «учащий наизусть; охранитель») – хранитель Корана, запоминающий его наизусть.

Мусульманин, причисляемый к духовному сословию ввиду знания всего Корана наизусть.].

Как только имам закончил читать молитву, в зале началось протяжное: «Амин»! И прихожане снова разбрелись по узким коридорам. Шолпан тате, поблагодарив священнослужителя за великолепное чтение, вышла с Алмой из зала, и они снова пошли по коридору, рассматривая гробницы, установленные внутри мавзолея.

– Ты чувствуешь эту силу? Эту особую энергию этих мест? – испытующе глядя на Алму, спросила паломница.

– По правде говоря, не очень, – лихорадочно продираясь сквозь огромные потоки людей, растерянно ответила Алма. – Но я никогда не искала святости.

– А ты веришь в Бога? – Шолпан тате взяла ее за руку и отвела вглубь коридора. – Ты мусульманка?

– О, мне на этот вопрос трудно ответить, – замешкалась она. – Мой отец был коммунистом и с детства учил не верить. А мама скрытно пекла шельпеки и тайком читала молитвы, шепотом наказывая и нам так делать.

Моя вера так и росла тайком и шепотом. Конечно, в душе я верю в то, что что-то есть. Но это, наверное, недостаточно, чтобы назвать себя мусульманкой или тенгрианкой.

– Мы все такие, – понимающе усмехнулась Шолпан тате. – Немного мусульманки, чуть-чуть тенгрианки, на публике – пренебрежительные атеисты. А внутри все-таки у каждого есть Бог. Даже тот, кто смеется над мракобесием верующих, в душе держит Бога.