Переландра

Два года назад он начинал седеть, а сейчас борода, спускавшаяся ему на грудь, отливала золотом.

– Да вы порезали ногу, – сказал Хэмфри.

Тут и я заметил, что из пятки у него идет кровь.

– Однако и холодно у вас, – сказал Рэнсом. – Надеюсь, воду согрели? Хорошо бы принять душ и одеться.

– Хэмфри обо всем позаботился, – сказал я, провожая его в дом. – Меня бы на это не хватило.

Рэнсом забрался в ванну, оставив дверь приоткрытой, клубы пара окутывали его, а мы переговаривались с ним из прихожей.

У нас накопилось столько вопросов, что он не успевал отвечать.

– Скьяпарелли ошибся, – кричал он, – там есть и день, и ночь, как у нас. Пятка не болит… нет, вот сейчас заболела. Да любую старую одежду… ага, положите на стул. Нет, спасибо. Я не хочу ни яиц, ни бекона. Фруктов нет? Не важно, поем хлеба или каши. – И наконец он крикнул: – Выхожу!

Он все спрашивал, здоровы ли мы, – ему почему-то казалось, что мы плохо выглядим. Я отправился за завтраком, Хэмфри задержался, чтобы осмотреть ранку на ноге.

Он присоединился ко мне, когда я любовался алыми цветами.

– Красивый цветок, – сказал я, протягивая его Хэмфри.

– Да, – ответил Хэмфри, рассматривая его и ощупывая с жадностью натуралиста. – А нежный какой! Наша фиалка против него сорняк.

– Поставим их в воду.

– Не стоит. Они уже почти завяли.

– Как он там?

– Отменно. Только вот пятка мне не нравится.

– Он говорит, кровь идет очень давно.

Тут пришел и Рэнсом, совсем одетый, и я разлил чай.

Весь день и почти всю ночь он рассказывал нам ту историю, к которой я теперь приступаю.

Глава III

Рэнсом так и не объяснил нам, на что было похоже путешествие в летающем гробу. Он сказал, что это невозможно. Но странные намеки прорывались в разговорах на совсем другие темы.

Получалось, он был как бы без сознания, однако что-то с ним происходило, что-то он чувствовал. Однажды кто-то из нас сказал, что надо «повидать жизнь», то есть побродить по миру, поглядеть на людей, а Б.

(он антропософ) возразил: надо видеть жизнь совсем в другом смысле. Вероятно, он имел в виду какую-то систему медитации, при которой «сама жизнь предстает внутреннему взору». Во всяком случае, когда мы втянули его в длинный спор, Рэнсом признался, что и для него это значит что-то вполне определенное. Его так прижали, что он сознался: жизнь казалась ему тогда, в полете, чем-то «объемным и твердым».