Мы правим ночью

– Нет!

Внутри вспыхнула искра – настолько обжигающая, что Линне испугалась, как бы она не брызнула из ее сжатых кулаков и не прожгла в полу кабинета дымящуюся дыру. Домой ей дороги не было. Стать секретаршей она тоже не могла. Не могла бросить на фронте друзей, сражающихся с эльдами, и позволить отцу запереть ее в доме. Отцу, которому и дела никакого не было до ее способностей. Которого заботило только одно – как он будет выглядеть в свете ее действий и поступков.

Кослен повернулся и бросил на нее изучающий взгляд.

В горло Линне запершило от нахлынувшей горечи, и она ухватилась за свою ярость. Если хоть на миг дать слабину, ее ждет крах – Кослен объявит ее негодной к службе даже в экспериментальном, не слишком легальном полку.

– Я почту за честь вступить в это подразделение, сэр.

Она сжала кулаки и не разжимала их, пока ногти не врезались в ладони, пока боль не загнала ее искры обратно. Несколько лет назад она дала себе зарок сражаться, как отец, – и сражаться вопреки отцу.

«И это обещание я сдержу, – подумала она, уткнувшись взглядом в макушку полковника, – сколько бы таких мужиков, как ты, ни встало на моем пути».

3

Не упусти свой шанс

Около полуночи на входной двери Ревны звякнула щеколда. Серым силуэтом вошла мама со спящей Лайфой на руках. Она надавила на дверь плечом, чтобы запереть ее, и вздохнула.

– Я дома, – прошептала Ревна, не вставая с кровати.

Мама тихо вскрикнула.

– О Гос…

Потом закрыла ладонью рот; от этого движения Лайфа ударилась головой о косяк и заплакала.

– Я здесь.

Ревна потянулась к ней, мама подошла и усадила Лайфу себе на колени.

Ее лицо было серым, почти как форма. Слой пыли и пепла покрывал волосы, окаймлял нос и припорошил губы. Слезы, покатившиеся из ее глаз, оставляли потеки, превращавшиеся в грязные полосы, когда она стирала их ладонью. Мама склонилась, обняла Ревну и с такой силой прижала к себе, что та почувствовала дрожь в ее теле. Между ними, ничего не понимая, устало плакала Лайфа, потирая ушибленную голову.

Пока Ревна держала сестренку на руках, укачивая ее, мама стащила с себя шинель.

– Лайфа, – прошептала она, и плач сестры тут же стал затихать.

К ней возвращался слух, хотя для того, чтобы это проверить, можно было придумать и способ получше.

– Какое у тебя любимое созвездие?

Лайфа шмыгнула носом.

– Сернобык Бренна, – произнесла она тихим голоском, все еще осипшим от слез.