Мы правим ночью

Утомленный жестом показал на диван и сказал:

– Садитесь.

Ревна опустилась на мягкую подушку. На полу бесцеремонной кучей валялись документы. Над книгами на небольшой полке в углу комнаты тоже торчали какие-то бумаги. В окно Ревна видела квадратик затянутого дымкой голубого неба. Городскую тюрьму, по всей видимости, разбомбили. Иначе с чего бы ее привели сюда?

– Ревна Рошена, – произнес утомленный, взял со стола папку и открыл ее.

После чего сделал паузу, будто ожидая, что она что-то на это ответит.

– Так?

Скаровец, должно быть, прекрасно знал, как ее зовут, а папка в его руках рассказала ему все остальное: ребенок, предатель, ампутация ног, работница на заводе.

– Сколько вам лет?

А разве в твоей дивной папочке этих сведений нет?

– Семнадцать, – ответила она, сплетя перед собой пальцы.

Каждый вдох давался ей с трудом.

Он сверил ее лицо со словесным портретом, пройдясь по всем пунктам, и несколько мгновений в комнате царила тишина, нарушаемая лишь скрипом карандаша. Его товарищ стоял, прислонившись к двери.

Ревна закусила щеку, чтобы не расхохотаться. Она опасалась нападения скаровцев на каждой темной аллее и в каждом казенном здании, а теперь готовилась встретить свою судьбу в уродливой розовой комнате, сидя на мягком диване с розовым узором.

– И давно вы экспериментируете с Узором?

– Я…

И ничего я не экспериментирую. Полгода. Год. Она хорошо отрепетировала каждый из этих вариантов ответа, но понимала, что сейчас любой из них будет неверным.

– Лгать нет смысла, – он взглянул ей в глаза, впервые с тех пор, как они пришли в этот дом, – я ведь был рядом.

– Я ничего не знаю, – выпалила она.

Это прозвучало глупо, ведь все понимали, что всё она знала.

– Благодаря вам я пролетел двадцать футов по воздуху, – он хлопнул ладонью по лежавшей на столе папке с ее делом, – вы спасли мне жизнь.

– Я не хотела.

Он удивленно приподнял брови.

– Не хотели меня спасать?

Нет.

– Все погрузилось во тьму, вокруг рушились здания, спрятаться нам было негде… я даже не понимала, что делала.

Прежде я никогда ничем подобным не занималась. И не собираюсь заниматься впредь.

Слова слетели с ее губ без запинки, но когда она увидела, как он слюнявит карандаш и прижимает его к бумаге, ей почему-то стало только хуже. Ей хотелось быть гордой, признать правду и достойно принять уготованную ей судьбу. Но она все говорила и говорила, надеясь найти какие-то особенные слова, способные ее спасти.

– Я приношу пользу.