Падшие люди

Я лежала, слушала ее шумный сап, похожий на свинячье хрюканье, и со страхом думала о том, какие еще ужасы уготовил новый день. Когда наступало утро, мне хотелось одного – спать. Я не знала, как смогу пережить очередной день, не говоря уже о том, чтобы дотянуть до окончания контракта в Лондонской больнице, где мне предстояло работать еще многие годы.

А потом доставили Эмму Смит.

Ее принесли в больницу две неопрятные женщины, от которых разило перегаром и традиционными запахами немытых тел, грязного белья и опрелости.

Дознаватель подумал, что они пьяны, и хотел их прогнать, но, увидев тропинку крови, что тянулась за Эммой, отступил в сторону.

Женщины в двух словах, без особых подробностей, сообщили о том, что случилось с их товаркой. Та, что постарше, с обрюзгшим лицом пропойцы, заведовала ночлежкой, где жила Эмма; та, что помоложе, блондинка, с Эммой была знакома всего несколько недель, но делила с ней постель – для удобства. По их мнению, Эмме было за сорок, хотя возраст подобных ей женщин определить трудно.

Кожа задубелая, нижняя часть лица по причине отсутствия зубов ввалилась и сузилась, жидкие рыжеватые волосы секлись и ломались. Она была до того тощей, что, когда мы перекладывали ее на койку, она аж взлетела в воздух, будто мы подняли мешок с овсяной сечкой.

Она была избита: опухшее лицо все в синяках, ухо кровоточило. Обе женщины, что принесли ее, забились в угол, будто перепуганные мыши.

– На нее набросились на углу Осборн-стрит и Брик-лейн, – сообщила блондинка.

 – Она сказала, их было трое, может, четверо. Они украли у нее сумку, надругались на ней, а потом запихнули в нее черенок метлы, как она полагает.

– Черенок метлы?

Едва смысл этих слов дошел до меня, щеки мои покрыл густой румянец. Я отвернулась, пряча лицо, и заметила, что конопатая сестра Мулленс ухмыляется, насмехаясь над моим невежеством: видимо, в смотровой я была единственной девственницей. Я велела Мулленс – она была ниже меня по положению – увести женщин из приемного отделения.

Самодовольство мгновенно слетело с ее лица. Ей не нравилось получать указания от меня, но выбора у нее было.

Оставшись наедине с истекающей кровью женщиной, я попыталась снять с нее кишащую вшами, прогнившую одежду. Отвернув на ней юбки, я увидела, что ее бедра и промежность перехвачены шалью, которая набухла от крови. Вернулась Мулленс, встала возле меня с чистыми перевязочными материалами, и я принялась кончиками пальцев разворачивать шаль.