Мастодония

 – Проклятье! Показывает четыре часа. Ну да, конечно, наше время тут не годится. Ладно, разбужу, когда на часах будет восемь.

– Про меня не забудьте, – напомнила Райла.

– Вы лучше спите, – сказал Бен, – а мы с Эйзой посторожим лагерь.

Погода стояла славная, и ночевать решили не в палатках, а на свежем воздухе. Расправили спальники и улеглись. Довольно долго мне не спалось, хоть я и старался уснуть: завтра предстоял трудный день. Бен какое-то время сидел у костра, а потом взял тяжелое ружье и направился к опушке рощи, где продолжалась какая-то возня.

Млекопитающих пискунов, подумал я, тут гораздо больше, чем можно представить.

– Эйза, ты спишь? – спросила Райла.

– Пока нет. А ты спи, – посоветовал я. – Набирайся сил.

Больше она ничего не сказала. Я же старался задремать и наконец преуспел в этом начинании, а потом, наверное, глубоко уснул, поскольку в следующий миг Бен уже тряс меня за плечо. Я отбросил одеяло, встал и спросил:

– Что-то не так?

– Все нормально, – ответил он. – Скоро рассвет.

– Засиделся ты в дозоре. Почему раньше не разбудил?

– Я бы не заснул, – сказал Бен. – Столько впечатлений! Но теперь усталость накатила. Может, и посплю. В твоем спальнике, если ты не против. Не вижу смысла раскатывать третий.

Он сбросил ботинки, залез в спальный мешок и накрылся одеялом, а я подошел к ярко пылавшему костру. Должно быть, Бен подбросил дров, прежде чем разбудить меня.

Ночь стихла: ни шорохов, ни попискиваний. Было темно, но в воздухе пахло скорым рассветом. Неподалеку от рощи кто-то зачирикал.

Наверное, птица – вернее, птицы, поскольку чирикали они на разные голоса.

Я сунул ружье под мышку, вышел из рощи и стал обозревать окрестности, едва освещенные бледным серпом луны.

Все вокруг замерло, но спустя несколько минут я разглядел на узкой полосе прибрежной низины какое-то движение. Пауза, снова движение. Я не мог разобрать, что там происходит, но знал, что глаза вот-вот привыкнут к темноте.

Минут десять спустя мне показалось, что по низине бродят какие-то темные сгустки.

Я смотрел во все глаза. Образы остались прежними, но к ним добавились мимолетные отблески, краткие отражения скудного света луны на движущихся пятнах. Чириканье не утихало – напротив, становилось все громче и разнообразнее; и мне подумалось, что звук идет из прибрежной низины, а потом я понял, что это вовсе не чириканье, а какой-то новый незнакомый звук, не имеющий названия. Я готов был поклясться, что его издают те самые темные сгустки.