Пересадочная станция

Льюис склонился над столом, и карандаш быстро забегал по бумаге.

– Вот, – произнес он, передавая лист Хардвику.

– Это какая-то бессмыслица, – сказал тот, сдвинув брови. – Кроме вот этого символа внизу.

– Восьмерка, лежащая на боку. Я знаю. Символ бесконечности.

– А все остальное?..

– Не имею понятия, – ответил Льюис. – Так начертано на надгробье. Я просто скопировал.

– И теперь знаете на память?

– Ничего удивительного, если учесть, сколько времени я провел, пытаясь понять, что это такое.

– Никогда в жизни не видел ничего подобного, – сказал Хардвик.

 – Впрочем, я не специалист и в таких вещах ничего не смыслю.

– Пусть вас это не смущает. Об этих символах никто не имеет ни малейшего понятия. Тут нет никакого сходства, даже отдаленного, с каким-то языком или с известными нам письменами. Я консультировался со специалистами. Опросил с десяток ученых. Говорил им, что обнаружил эту надпись на скале, и, думаю, большинство из них решили, что я чокнутый фанатик. Вроде тех людей, которые постоянно пытаются доказать, что в доколумбову эпоху в Америке были поселения римлян, финикийцев, ирландцев или еще что-нибудь в таком же духе.

Хардвик положил лист на стол.

– Я понимаю, что вы имели в виду, когда сказали, что сейчас у вас вопросов стало больше, чем вначале. Тут и молодой человек, которому больше ста лет, и гладкий, скользкий дом, и третье надгробие с непостижимой надписью. Вы ни разу не говорили с Уоллисом?

– С ним никто не говорил. Кроме почтальона. Когда Уоллис выходит на свою ежедневную прогулку, он берет с собой ружье.

– И что, люди боятся заговаривать с ним?

– Вы имеете в виду, из-за ружья?

– Да, пожалуй. Почему он всегда при оружии?

Льюис покачал головой:

– Не знаю. Я пытался найти этому какое-то объяснение, понять, почему он всегда берет с собой ружье. Насколько мне известно, он не сделал из него ни одного выстрела. Однако я не думаю, что местные жители не вступают с ним в разговоры, потому что он вооружен. Уоллис для них – анахронизм, нечто из прошлого века.

Я уверен, его никто не боится. Он слишком долго жил там. Слишком привычен. Он просто часть этих мест – такой же привычный, как деревья или скалы. Но при этом особого расположения к нему тоже никто не испытывает. Подозреваю, что, встретившись с ним лицом к лицу, большинство местных жителей будут чувствовать себя не очень уютно. Он не такой, как все, – нечто большее и одновременно нечто меньшее. Как человек, утративший свое человеческое естество.