Антоний и Клеопатра

Гнев его был столь опустошительным, что даже такой сильный человек, как Антоний, не мог выдержать подобный накал больше восьми дней. От ярости он перешел к депрессии, потом к отчаянию. В тот момент, когда он достиг самого дна, Поллион нанес удар: сейчас или никогда. Человек вроде Мецената не сумел бы справиться с Антонием, но солдат Поллион, уважаемый и любимый Антонием, точно знал, что надо делать. Кроме того, в Риме у него были сторонники, которые при необходимости поддержат его.

– Хорошо, хорошо! – крикнул Антоний, подняв руки в знак поражения.

 – Я сделаю это! Ты уверен относительно ссыльных?

– Абсолютно.

– Я настаиваю на некоторых пунктах, о которых ты не упомянул.

– Назови их.

– Я хочу, чтобы пять из одиннадцати легионов Калена переправили ко мне.

– Не думаю, что возникнет проблема.

– И я не соглашусь объединиться с Октавианом, чтобы убрать с моря Секста Помпея.

– Это неразумно, Антоний.

– А мне наплевать! – прорычал Антоний. – Мне пришлось назначить Агенобарба управлять Вифинией, в такой ярости он был из-за условий, которые ты перечислил, а это значит, что у меня недостаточно кораблей, чтобы что-то предпринять без флота Секста.

Он остается на случай, если понадобится мне, это он должен понять.

– Октавиан согласится, но не обрадуется.

– Все, что расстраивает Октавиана, радует меня!

– Почему ты скрыл, что у Октавиана астма?

– Тьфу! – плюнул Антоний. – Он девчонка! Только девчонки болеют, все равно какой болезнью. Его астма – это отговорка.

– Если ты не уступишь с Секстом Помпеем, тебе придется за это заплатить.

– Заплатить чем?

– Точно не знаю, – хмуро ответил Поллион. – Просто заплатить.

Реакция Октавиана на условия, которые ему изложил Меценат, была совсем другой. «Интересно, – подумал Меценат, – насколько изменилось его лицо за последние двенадцать месяцев. Исчезла юношеская миловидность, но он не перестал быть красивым. Волосы стали короче, и он больше не переживает из-за торчащих ушей, не старается прикрыть их локонами.

Но главная перемена произошла в выражении его глаз, самых замечательных, какие я когда-либо видел, – больших, светящихся и серебристо-серых. Они всегда были непроницаемыми, никогда не выдавали ни чувств, ни мыслей, но теперь за их блеском скрывается какая-то жесткость. И рот, который мне так хотелось поцеловать, зная, что мне никогда не будет позволено этого сделать, стал тверже, губы выпрямились. Думаю, это значит, что он повзрослел.