Герой ее мечты

Да, правда, считается, что ты выполняешь определенную работу для смитсонианцев.

– Торни, – Ноубл положил руку на грудь и в шутливой признательности кивнул, – ты прошел через все трудности, чтобы убедиться, что я жив? Не знал, что ты такой заботливый! Польщен до глубины души!

Кассиус сжал губы в тонкую линию.

– Я просто случайно услышал о твоем занятии, и это поразило меня, как может поразить любая странность. Так же ты вел себя и в Йеле. Ирландский выскочка. Все профессора насмехались над тобой. Но ведь если научить собаку говорить, то какая разница, что она говорит?

Единственным признаком ярости Ноубла была светящаяся искра в глубине его янтарных глаз, горевшая ярко, как огонь.

Ноубл снял каблук левого башмака с перекладины стойки, Кассиус отступил назад, и Ноубл оттолкнулся от барной стойки. Его сухощавое тело неторопливо распрямилось, и он молниеносно, как пантера, оказался на расстоянии фута от Кассиуса.

Ноубл смотрел на Кассиуса, гипнотизируя его силой своего взгляда, а потом медленно наклонился вперед, и у Кассиуса на лбу выступили мелкие капли пота.

Со злорадной улыбкой, искривившей уголок его рта, Ноубл наклонился еще ближе, и по плотному телу Кассиуса пробежала дрожь.

– Р-р-р! – тихо зарычал Ноубл.

Кассиус отшатнулся, а Ноубл засмеялся.

– Ты невыносим! – воскликнул Кассиус. – Лучшее доказательство твоего низкого происхождения.

Повернувшись к нему спиной, Ноубл вернулся к стойке и своему недопитому спиртному.

– Где владелец этого заведения? – зашумел Кассиус.

 – Хозяин! Бармен!

– Мисс Джонс ищет одного из своих… постояльцев. Она сейчас спустится, – ответила ему дама.

Ноубл скользнул взглядом по зеркалу, и сердце у него остановилось – на верху лестницы стояла Венис.

Она казалась черно-белой – тень и свет – на фоне темных бархатных портьер неосвещенного коридора. Благодаря платью целиком из кремового кружева, на темно-сером шелковом чехле ее тело казалось помещенным в сетчатый футляр; кожа была почти опаловой; волосы, полуночное облако, собраны в свободный узел на изящном затылке; глаза – Боже, ее глаза остались теми же! – неописуемого оттенка сумерек, словно ртуть, поглощающие свет.

Венис всегда была скорее прекрасной, нежной зарисовкой утонченности и изысканности, чем завершенным портретом. Теперь милый маленький птенчик превратился в красивую горную ласточку.

Пока Венис спускалась по лестнице, Ноубл заставил себя расслабить руку, сжимавшую стопку, и сделал глубокий вдох.