Кости холмов. Империя серебра

Заметив наконец стоящего в дверях молодого человека, хан подозвал его кивком, почти не отрывая глаз от новеньких карт, расчерченных углем и чернилами.

– Темник, мне сведения нужны больше, чем горы трупов, – сказал Чингис. – Шах может укрыться в таких же больших городах, как в Китае. Необходимо встретить его армию раньше и навязать наши условия. А до того дня мне нужно все, что ты сможешь узнать. Если в городе меньше двух тысяч воинов, пусть сдаются. Отправь ко мне ремесленников и купцов – они хоть немного знают эту страну.

– Великий хан, а если они не сдадутся? – спросил Джебе.

Хасар ухмыльнулся, не отрываясь от карт, но желтые глаза хана поднялись на полководца.

– Тогда расчисти путь, – ответил Чингис.

Когда Джебе уже направлялся к выходу, Чингис тихонько свистнул. Джебе развернулся и вопросительно посмотрел на хана.

– Теперь это только твои воины, Джебе, не мои и не чьи-то еще. Поначалу они будут приглядываться к тебе. Помни об этом. Я видел, как воины ломались и бежали, но потом побеждали, хоть перевес был не на их стороне.

– Да, повелитель, – ответил Джебе.

Он изо всех сил старался скрыть свой восторг, хотя чувства переполняли его и голова шла кругом. Это была его первая самостоятельная операция. Десять тысяч человек будут подчиняться ему одному, их жизнь и честь будут только в его руках. Чингис улыбнулся украдкой, не сомневаясь в том, что ладони молодого человека намокли от пота, а сердце готово было выпрыгнуть вон.

– Тогда вперед, – сказал напоследок хан, возвращаясь к своим картам.

Весенним утром Джебе выступил во главе десятитысячного войска ветеранов, жаждущих прославить имя своего командира. Уже через несколько дней мусульманские купцы начали стекаться в лагерь, словно сам дьявол подгонял их. И было множество желающих обменять и продать сведения этой неизвестно откуда взявшейся силе, и Чингис приветливо принимал толпы торговцев в ханской юрте, а затем отпускал их с мошнами, полными серебра.

Джучи присоединился к своим воинам спустя два дня после того, как Чингис навестил его в юрте для раненых. Выйдя из полуторамесячного заточения, Джучи исхудал и побледнел, но сел верхом на любимого коня, невзирая на боль. Повязки с левой руки еще не сняли, а не зажившие до конца раны на ногах то и дело давали о себе знать, но, подъезжая к рядам воинов, Джучи улыбался.