Книга жёлтой росомахи

В одной картине, они припомнил, герой не мог попасть в рай, потому что его земная жизнь состояла из трусливых поступков. Он боялся заступиться за слабого, боялся признаться в любви, боялся начальства.

Доброхотов, откинув мелкие грехи, вспомнил самые ужасные – до паники – случаи.

Первый раз произошёл, когда учился водить машину. В его техникуме в добровольно-принудительном порядке обучали молодёжь вождению. Инструктор заставил Лёньку выехать на учебном грузовике на улицу города на второй день занятий.

Ехали медленно, но моргающие светофоры, ослепляющие светом фары встречных бибикающих машин вышибли из Доброхотова такой объём холодного пота, что мгновенно промокли не только нижнее бельё, но и свитер и ветровка.

Второй раз случился в Афгане. На Перевале под Пешаваром их танковая колона попала под обстрел. Лёнька сразу оглох от звуков выстрелов, нос забил запах пороха. Он был в панике, перестал соображать, ему захотелось бросить автомат и бежать. Он забился под машину ожидая: когда в мякоть его тела вопьётся осколок или пуля.

Потом, попадая под обстрелы, Леонид действовал с холодным рассудком, зная откуда ждать пули, выбирал удачные позиции для укрытия и успешно отстреливался. Конечно, был страх, но не панический, не безумный – до рвоты, как в первый раз.

Третий раз случился недавно. Он тогда с очередной подругой отдыхал в Египте. Забрались они в пирамиду Хеопса, спустились к центру – в абсолютно пустую камеру внутри, где, как говорили, раньше стоял саркофаг.

Народу скопилось много. Было два потока – одни спускались в камеру по многометровому тоннелю, другие поднимались вверх по нему.

Доброхотов начал было подниматься и вдруг в тоннеле погас свет. До выхода метров сто, тоннель узкий (не большее двух метров в ширину), в котором застыли два многолюдных потока. Леонид вдруг почувствовал: миллионы тонн каменных глыб, из которых была построена пирамида, готовы раздавить его как букашку. Ему резко стало не хватать воздуха, паника раздирала его грудь, захотелось заорать от ужаса.

Он начал рвать рубашку на груди, ногтями скрести гортань, хватать ртом остатки воздуха. Он умер бы от удушья, если бы вдруг свет опять не включили. Темно было всего несколько секунд, но для него они были бесконечными, ужасными.

«Нет», решил со смехом Доброхотов: «Трусость – не повод для оказаться в аду».

Перебирая другие фильмы, он обнаружил главную идею: дескать, Любовь ведёт в рай, а её отсутствие – в ад.