Чертовка. Роман в мессенджере

У меня есть только одна подруга. Из Молодовы, с детства. А остальные – это приятели. В Ватсапе родных много, сестра.

– Ну как назовешь. Твоим приятелем легко стать.

– А другом – нет.

– А тот, что у тебя на плече, наколка, – близкий друг?

– Андрей? Это моя любовь!

– И сейчас?

– На всю жизнь.

– Слушай, не трогай его. И не вспоминай о нем. Андрей будет всегда! У нас отношения были больше двух с половиной лет.

– А он что?

– Он мудак, конечно. Но он настоящий мужчина. Работает в молдавском ФСБ. Мы долго были вместе.

– Дальше не пошло?

– Потом у него появились другие. Это уже его дело. Это не касается моего отношения к нему.

– Понятно. А были еще мужчины?

– Были. С одним тоже долго. Мы работали вместе. С нами работала его жена. Мы с ним находились в одной комнате. А она в соседней. Трахались прямо при ней. Прикрывали дверь.

– Ничего себе?

– Он взрослый. Иногда приезжал ко мне, трахались в подъезде, в машине.

– Крутой у тебя боевой опыт. А с ним почему закончилось?

– Закончилось.

Был еще один мужчина. Не женатый.

– А с ним что?

– Потом он уехал в другой город. Но очень хорошо ко мне относился. Любил меня. Мне с мужчинами везло.

– Что же он уехал, не женился.

– У него были причины.

– Что-то многовато у тебя их к твоим 22.

– Я лишилась девственности в 18 лет. Немножко до 18 оставалось.

– Много успела! А когда же ты научилась так материться?

– Это уже в Москве. Как жизнь прижала. Дома, в школе я вообще не материлась. Я даже в конце школы слов этих толком не знала.

Не могла их произнести!

Все такие разговоры будили во мне какое-то внутренне жжение. Да, я знаю и представляю, что так бывает. Но когда видишь это вживую… С этой девочкой… Все такое запретное было словно иньекцией какого-то особого адреналина, особого возбуждения. Перед тем, как отец хотел отлупить меня, возникло какое-то подобное ощущение тревоги, связанной с совершенным преступлением и предстоящей болью. Какая-то сладость и страх от нарушения. Вкушение яблока Адама.

Для меня зона мата, секса, убийства всегда было преступлением, связанным с нарушением глубинных устоев порядка. Измена, внебрачный секс – до какого-то момента воспринималось как неприемлемое падение, смертный грех в его реальном проявлении. Даже при встрече со жрицей любви посещала такая тревога нарушения запретов. И она же ощущалась в тех пространствах, где обитает грех, пусть даже не мой. Вступать в это пространство – было сопряжено с внутренним трепетом.