Готика. Провинциальная версия

Ну и ладно! Кому она нужна, память-то? Не помнить – значит не беспокоиться, не волноваться, не желать. Не помнить – значит не знать. Теперь он лишь фиксировал то, что происходило с ним в данный момент, в сию секунду! А все остальное – было не важно. Кроме одного, он – живет! А раньше? А позже? А что произойдет с ним в будущем? О, нет, в настоящем! В точно таком же настоящем, как и те пронзительные минуты, что пробежали мимо только что – пролетели, проскакали, просвистели, ау, и уже растаяли вдали. Ах, эти сумасшедшие спринтеры, мчащиеся наперегонки, минуты и секунды, ау-у.

Проскочили! И где же они теперь? Умерли уже!

Смертельно хотелось пить. Выпить. Помочиться. Одновременно. И на выдохе отхаркнуть комок того зловонного, застывшего студня, что притаился за грудиной.

– Пить, – и следующая, вымученная необратимостью психодилических фрустраций[6 - “Фрустрация, определяемая как блокирование или создание помех для какого-либо целеноправленного поведения”. Р.Бэрон., Д. Ричардсон. “Агрессия”. Изд.

“Питер”, 1997.] попытка вырваться из плена неизвестности. – Где я?

– Здесь!

“Здесь? Вернулся в собственную надоевшую жизнь? Ну и как тут мне? Холодно”.

– Пить, – прошептал он сухими губами и затаил дыхание. – Пить.

И перестав дышать, он тот час почувствовал – боль стала меркнуть. Так меркнет свет звезд, настигнутый рассветом: все слабее и тише. Так тает в театральном зале свет хрустальных люстр – притворно, нехотя, гаснет за минуту до начала спектакля. И та боль, что рвала его живот, и та, что ломала хребет и стучала по черепу, и скребла по глазам, и колола, и раздирала, и выкручивала, и словно два ядовитых гриба, распустивших в стороны свои паучинные грибницы, пожирала его легкие – исчезала.

Стих ураган. Стало спокойно. Волна, что была готова обрушиться на него, и подхватить, и бросить, ломая кости рук и ног, в пену грохочущего прибоя, не поднялась. Но спокойствие вокруг – ложное, в воздухе тревога, он чувствует. Ну и пусть, думает он, что спокойствие – ложное, и таким не стоит пренебрегать – напротив, стоит отдаться ему хоть на минуту, хоть на секунду, пока пульс, споткнувшись о невидимую преграду, не полетел с бешеным ускорением опять вниз:

– Пить.

Он подумал, что лампа светит чересчур ярко, и зажмурил глаза, и захотел лечь на пол, чтобы спрятаться от этого нестерпимого света, проникающего в него не через глазницы, а через кожу, ставшую его шестым органом чувств. Но прежде чем лечь, он сначала встал и закричал.