Одинокие

«Да пошел ты», – подумал Терехов. Поджав губы, не произнеся прощальных слов, он небрежно кивнул и вышел.

Дверь за Тереховым захлопнулась.

«Александр Петрович Терехов. Что ж, познакомились. Еще увидимся», – мысленно произнес Федор Владимирович. Он допил коньяк и вернулся к окну.

На этот раз Федор Владимирович сначала был веселый и благожелательный, а потом стал мрачным. Он сидел, закинув ногу за ногу, на широком мягком диване, расположенном в глубине зала у противоположной от двери стены, и курил.

Когда вошел Александр, он, положив длинную черную сигарету во вместительную пепельницу из разрисованного японского фарфора, приподнялся и сделал несколько шагов навстречу своему гостю:

– Дорогой Александр Петрович.

Они пожали друг другу руки. Сухо и крепко. Федор Владимирович качнулся вперед. Движение плеч и кистей рук, или какой-то иной, неясный, неуловимый знак – то ли вздох, то ли тик, электрическим разрядом пробежавший по его векам и бровям – но Александру Петровичу показалось… а, возможно, просто показалось, что его сегодняшний хозяин – чересчур радушный, хотел его обнять, расцеловать.

Александр отшатнулся. А проявился ли этот жест в синхронной брезгливой гримасе у него на лице – он и сам не знал. Для него это было неважно.

– Присаживайтесь, дорогой, – произнес Мансов сердечно.

– Спасибо, – Терехов сел.

Разнокалиберные бутылки из разноцветного стекла, маркированные разноцветными этикетками, бокалы и рюмки, и высокие стаканы для минеральной воды неприступно, как башни средневековой крепости, как остов берлинской стены, расположились на столе.

Мансов взял в руки одну из пузатых бутылок и, качнув ею в сторону Терехова, вопросительно на него посмотрел.

– Да, пойдет. Разумеется, – сухо подтвердил Александр свое согласие с выбором. – Наливайте.

Мансов привстал и, перегнувшись через стол, осторожно, так, что даже капелька выдержанного напитка не только не упала на белоснежную скатерть, но даже и не скатилась по её узкому дулу из темно-коричневого стекла, наполнил бокал сразу на треть, щедро, и втянул носом воздух в тот момент, когда густая жидкость тонкой струей омаслянила стенки сферической формы…

Запах миндаля, сандала, мягкие запахи различных сортов хвои, горький – полыни, шоколада, ароматы ванили и корицы, и мускатного ореха, и лимона, и запах подмышек, что напоминал ему аромат крепкого кофе, – он погружался в них полностью, забывая обо всем, словно медиум, всей своей плотью и разумом.